— Ничего я не хочу сказать… Но я — человек, который не любит забывать. Возможно, это плохое качество, дурное свойство характера. Надо уметь забывать, но уж я такой. Такой я, и ничего тут не поделаешь! — Последние слова он почти выкрикнул.
Райский не мог понять, что это с Ханиным вдруг случилось, что вывело его из равновесия. Они ведь так мирно сидели и беседовали, казалось, уже нашли общий язык.
Однако вступать в объяснения не было возможности, хозяин не проявлял к этому ни малейшего желания, да и было уже поздно, за полночь.
Пожелав доброй ночи и пообещав завтра зайти в лабораторию, Райский удалился.
Случилось так, что Володю отправили служить в ту самую область, куда он совсем недавно ездил и где целый месяц странствовал в поисках могилы погибшего отца. Когда поезд с призывниками несся в Карпатских горах, гремя в туннелях и охлаждая накаленные колеса вблизи шумных холодных горных речушек и потоков, для всех молодых солдат чудесные пейзажи, открывавшиеся из вагонного окна, были совершенно новыми, доселе невиданными, изумленно смотрели они на живописные чарующие картины, сменявшие одна другую, только Володе они были уже знакомы, и у него было такое чувство, будто он едет домой, в родные места.
На крупную станцию перед горным перевалом поезд прибыл вечером. Из высоких вокзальных окон струился яркий свет, но он не затемнял газового рожка с вечным синим огнем, горящим в сквере на вокзальной площади, у подножия большой братской могилы. И потом, на маленьких станциях, полустанках, высоко в горах и глубоко в низинах, мелькающие огоньки гуцульских хатенок там и сям неярко освещали одинокую пирамидку, увенчанную поблекшей на ветру звездочкой. Разбросанные в горах братские могилы навеки сроднились с мощными столетними дубами и красавцами буками Карпат.
Поначалу Володя сожалел, что никто из его друзей не попал в одну часть с ним, ребята вокруг были совсем незнакомые или малознакомые, которых он изредка прежде видел в своем микрорайоне. Но вскоре после того, как новобранцы окинули с себя домашнюю одежду и, завернув ее в узелок, сдали на хранение в каптерку, обмундировались в новые гимнастерки и брюки, надели кирзовые сапоги, чужие ребята стали своими, будто он прожил с ними не один год. Постепенно стал привычным военный городок на краю города, его казармы, красноармейский клуб, красные уголки, лавка, где можно было купить лакомство, брусчатый плац, на котором каждое утро после подъема и каждый вечер перед отбоем ко сну выстраиваются роты для поверки. Плац, каждый камень его и щербинка знакомы Володе так же хорошо, как ромбики паркетного пола в его московской квартире.
Ловкий, неплохой физкультурник, привыкший еще с первых классов в школе упражняться на турнике, прыгать через козлы, делать стойку, зимой спускаться с крутых горок на лыжах, летом с зарей отправляться в компании сверстников в туристский поход с набитым рюкзаком на спине, — привычный ко всему этому, в достаточной мере крепкий, выносливый, Володя был уверен, что служить в армии ему будет легко. Оказалось — нет, совсем не легко, и особенно трудно было в первые недели, когда он, как и все другие из нового пополнения, находился в так называемом карантине.
— Рота, подъем! Сорок пять секунд! — зычный голос дневального набатным колоколом разносится по казарме как раз тогда, когда Володе снится сладкий сон — в молодости ведь почти всегда сны сладкие.
Спросонья он вскакивает с койки, рука сразу тянется к одежде. Гимнастерка, брюки надеты в положенные секунды. Заминка с портянками, то на правой ноге нескладно захватил край спереди, то на левой получился ком на пятке. Сорок пять секунд, отпущенные на то, чтобы одеться по всей форме, уже прошли, а Володя все еще возится с правым сапогом. Сержант Федорчук обучал, как нужно правильно намотать портянки, но Володя этого еще не усвоил. Сержант приказывает снова лечь и снова встать. Укладывает и поднимает, пока наконец не оденешься в положенные секунды. Одно утешение — у других тоже так, а поговорка гласит: когда многим трудно, собственная тяжесть наполовину легче. Но становится в строй он уже вспотевшим. Затем — гимнастика и три километра бегом. В первый месяц службы Володя получил два наряда — мыл вне очереди пол в казарме и чистил картошку на кухне. В один из вечеров, в свободный час, он попытался излить душу в письме. Написал: «Дорогая Лиза!» — но тут же разорвал листок и взял другой. «Дорогая мама!» — облегчить сердце все же лучше перед матерью.
«Ты — единственный человек, — писал он ей, — кому, я могу писать об этом…» Но и это письмо разорвал, ему стало стыдно перед самим собой. Расхныкался, раскис как мальчишка. Будто не знает, что армия — не курорт и не турбаза. На политзанятиях, на учениях, на каждом шагу командиры твердят солдатам суворовский наказ: «Тяжело в ученье, легко в бою».
