— Так получилось, что вы являетесь свидетельницей этому. Вспомните, пожалуйста, день тридцать первого марта, половину пятого. Вы уже были дома…
— В тот день я еще была на больничном, — неожиданно произнесла она. — Потому за Лизой и не заехала…
Лицо скривилось от внезапной боли. Я опустил взгляд, пережидая.
— Вы ждали Лизу из музыкальной школы, ее автобус как раз проехал мимо. Не знаю, кажется, его из ваших окон не видно. А в это время внизу начали шуметь и ругаться пьяницы. Вы это помните?
— Не понимаю. Возможно, но и что с того?
— Вы выглянули в окно или потом вышли на балкон, чтоб на них ругнуться, еще бы, обычно эта компания собирается по субботам, нервы соседям трепать, а сейчас пятница, а они уже хорошие. — Она вспомнила, по лицу было видно. Я продолжил: — Вы выглянули с балкона и обругали их. Припоминаете?
— Да, но и что? Я на время не смотрела, хотя… сериал начался.
— Именно, только начался. Внизу были Гусев, ваш сосед с первого подъезда и Шалый. Они ругались с доминошником Ефимом Головко из соседнего дома, окна его квартиры прямо напротив ваших. Вы это помните?
Она кивнула неохотно. Но тут же спросила о самом Головко.
— А что этот доминошник, он не хочет давать показания?
— Он боится. Митингующих, соседей — всех, кто уверился в виновности Шалого. И я его понимаю, ему могут запросто морду набить — как недавно обвиняемому.
— Правильно набили, — отчеканил Олег.
— Поэтому я вас прошу вспомнить тот день и подтвердить виденное.
— И зачем? Да я вроде как видела двоих алкашей, которые спорили с дядечкой, ну и что с того?
— Вы думаете, моя жена будет свидетелем защиты, так что ли? — раздражаясь спросил Олег. Я кивнул.
— Я на это очень надеюсь. Кроме вас, показания в защиту моего клиента давать некому. Кто-то запуган, кого-то терроризирует полиция. Тем сейчас важно одно — по-быстрому закончить дело и отправить его в архив. Народ разошелся, требует жертву, а она вроде как есть.
— И что с того? — спросила Анастасия. — Разве Шалый белый и пушистый, чтоб его из тюряги вытаскивать? Сами сказали, ему два изнасилования простили, так вот наказание.
— Он невиновен в этом деле, это важнее его прошлого.
— Да плевать на невиновность, — взвилась она, — мне-то какая разница?! Если подонок сядет, я только свечку в церкви поставлю. Хоть на душе спокойней будет. И не только мне. Он, поди, еще насиловать будет. Так кто-то этого кошмара избегнет. Разве плохо?
— Я не знаю, будет ли он насиловать или нет, да и он не знает. В любом случае, за таким надзирают еще несколько лет…
— Да бросьте, знаю я этот надзор. Он просто расписывается в участке и все. Кто за ним ходить будет? И таких, как он… да если он сядет, у многих на душе спокойней станет. Или вы об этом не думали?
— У меня тоже есть дочь, ей пятнадцать, и я тоже тревожусь. Особенно, когда знаю, что Шалый невинен. Вы о другом не думали, о том, что следует из этой невиновности?
Она пристально посмотрела на меня. Перевела взгляд на мужа. Снова на меня.
— Вам так важно хоть в чем-то обыграть следствие? — наконец, спросила. Я выдохнул.
— Не понимаете.
— Да все я прекрасно…
— Тогда помолчите! И послушайте, — прибавил чуть тише. — Ваша дочь… простите, но она может оказаться не единственной. Кто-то еще страшный, кто-то, но не Шалый, ходит по городу. Он попробовал маленькую девочку, может, ему это понравилось. Может, это у него первый раз, и он еще под впечатлением, ему еще не надо больше. Но потом, потом будет следующая. И все подумают, это другая жертва, другого человека. Не того же самого. Вы понимаете? В городе появился насильник и убийца малолетних. Его никто не ищет. Он увидел, что вместо него посадят невинного. Да подонка, но невинного. А значит, будет наглеть, и рано или поздно осмелится еще раз…. Он это сделает, помяните мое слово. Сейчас только от вас зависит, будут искать его или нет. Он получил фору в полгода, он… может уже сейчас он ищет другую, нашел ее. А вы молчите, не хотите смотреть правде в глаза. Лизу не вернуть, простите, но других, других-то спасти еще можно. Вам всего-то надо сказать правду, что вы в тот день видели Шалого в половине пятого. Тогда я пойду к доминошнику и скажу ему, что он может не бояться.
Она снова долго молчала. Потом спросила:
— И что это даст? Я покажу на суде, вот будет выглядеть…
— Вы можете показать это еще до суда, следователю по особо важным делам Алексею Кожинскому, он ведет это дело.
— Я знаю, кто ведет. Он меня уже доставал, всех нас, еще тогда. Сперва Кантор, наш районный следователь, когда отказывался искать Лизу, только через три дня, нет четыре, принял заявление. Потом этот ваш Кожинский, который меня считал виновной в ее… — она враз замолчала, схватившись обеими руками за шею. Комок никак не проходил. Наконец, подняла на меня глаза. — Вы сами-то верите, что сейчас сказали?