— Ну, знаешь ли, тут уж всегда так. Такие вещи всегда происходят на редкость не вовремя.
Грэхем хмыкнул. Он поставил банку на землю, постаравшись выбрать для этого место поровнее, убедился, что она не опрокинется, потом облокотился на колени и подпер голову руками.
— Да, тут есть о чем подумать. У меня такое чувство, словно меня окатили ледяной водой. Знаешь, — задумчиво протянул он, — когда я сейчас думаю о том, как мы с ней занимались любовью, то всякий раз вспоминаю, как это бывало раньше… а это было чертовски здорово, ты уж поверь мне на слово. — Он покивал, словно желая отдать должное Аманде — и при этом совершенно упуская из виду немаловажный факт, что сам в эти минуты упивался наслаждением до такой степени, что забывал обо всем. — А вот потом… потом мы делали это как будто только ради того, чтобы она забеременела. И как теперь с этим быть?
— Попробуйте начать сначала, — посоветовал Расс.
— Уж не ты ли только что говорил, что любовь — не пицца. И теперь сам советуешь разогреть былые чувства? — криво усмехнулся Грэхем.
— Зачем? Просто пересмотреть систему приоритетов. Что на первом месте, а что — на втором. Джорджия обожает повторять эти слова. Система приоритетов.
Итак, какова же его система приоритетов? Что у него на первом месте? Грэхем задумался. Секс, Аманда, дети, работа. Но не обязательно в таком порядке.
Тогда в каком, черт возьми?
Наверное, Аманда, решил он. Без нее три остальные составляющие счастья как-то разом теряли смысл. Заниматься любовью он хотел только с Амандой. Иметь детей — конечно, от нее. А работа… Что ж, они были вместе уже достаточно долго, чтобы Грэхем смог заметить и понять одну странную закономерность: все его задние дворики, лужайки, альпийские горки, арки, куртины и атриумы моментально тускнеют и блекнут, если рядом нет Аманды. Его профессия приносила ему хороший доход, но что толку? Для чего ему деньги, если он не сможет тратить их на Аманду и детей?
Выходит, все составляющие его системы приоритетов имеют одно общее звено — Аманду. Она была той осью, вокруг которой вращались все остальные. На чем держалась вся его жизнь.
Как же он ненавидел минуты, когда чувствовал, что она не с ним! Когда она замыкалась в себе, с головой уходя в свой собственный мир, а он чувствовал себя выброшенным на обочину. Примерно такое же чувства испытывал он и в тот злосчастный день, когда Меган огорошила его, сообщив, что предпочитает женщин, — злость, растерянность, унижение от сознания собственной несостоятельности. Если Аманда окажется не в состоянии этого понять, если ей не хватит ума и такта слегка отодвинуть на задний план собственные заботы и проблемы, чтобы оставить местечко и для него, если она не сможет пересмотреть собственную систему приоритетов и выдвинуть его на первый план, если она не сможет освободиться от своих подозрений в отношении Гретхен и ее будущего ребенка — стало быть, их брак обречен.
Но тогда, по крайней мере, у кого язык повернется сказать, что он не старался его спасти?
Когда Аманда после нескончаемо длинного дня в школе и еще более томительно долгого вечера в похоронном бюро приползла наконец домой, Грэхем заварил ей чашку чая, а потом сделал ванну. Она уснула еще до того, как коснулась головой подушки, но Грэхем держал ее в объятиях, когда она засыпала, и чувствовал странное удовлетворение от этого. Впервые за многие недели он не злился, что жена спит, вместо того чтобы заняться с ним любовью. В первый раз он был счастлив оттого, что может просто быть с ней — независимо от того, чувствует она это или нет.
А Аманда и не подозревала, что впервые за последние несколько недель уснула в объятиях человека, который был для нее важнее всего на свете, хотя, должно быть, бессознательно она наслаждалась теплом, исходившим от его сильного тела. Она была совершенно измотана и физически и морально, час за часом выслушивая скорбные признания подростков, многие из которых были слишком малы и еще почти ничего не знали о смерти. В любое другое время они бы и не заикнулись о своих проблемах, но самоубийство Квинна приоткрыло ящик Пандоры, и чувство вины выплеснулось наружу. Сгорая от стыда, они жаждали раскаяния, и Аманда слушала их. Один признался, что списывал во время экзамена, другой — что подглядывал за матерью и ее любовником, третий — в том, что не раз нюхал кокаин. Любое из этих прегрешений — во всяком случае, в их собственных глазах — выглядело куда ужаснее, чем проступок Квинна, когда тот явился на тренировку пьяным. Его выходка сейчас казалась просто детской шалостью, зато наказание, которое он понес и которое в конечном итоге и привело к его смерти, выглядело теперь неоправданной жестокостью. Аманда из кожи вон лезла, стараясь убедить их, что это не так, снова и снова повторяя, что ужасный поступок Квинна не был следствием наложенного на него наказания. Она уговорила кое-кого из них обратиться в кризисный комитет, к священникам, но груз их вины до сих пор давил ей на плечи, не давая свободно дышать.
