– Это очень старая соната, написана задолго до космической эры. Говорят, композитор, что создал ее, был полностью глухим. Одна из самых известных и красивых мелодий в мире, настоящее достояние человечества – а он, написав ее, ни разу так и не услышал, как она звучит.
– Как это возможно – написать музыку, будучи глухим?
– Оглохнув, он нашел способ различать ноты через трость, – пояснил Андрей, продолжая играть. – Один ее конец он прислонял к деке фортепиано, а другой зажимал в зубах. Звуки от корпуса фортепиано через трость передавались зубам композитора, через них челюстям, затем костям черепа, а уже от них звуковые вибрации доходили до внутреннего уха. Тебе она нравится, да? – уточнил он. – Эта мелодия.
– Никогда не слышала ничего прекраснее.
Андрей слабо усмехнулся:
– Это всего лишь музыка, почти такая же бесполезная, как и зарифмованные словечки. Как мы уже выяснили, не они двигают мир вперед. Верно, Эйлер? Не надо, – тише добавил он спустя несколько мгновений, искоса наблюдая за моей растерянной реакцией, – не красней так громко.
Я прочистила горло:
– Кажется, только что камень, брошенный в мой огород, слишком больно ударил по голове.
Андрей грустно улыбнулся, и комната словно озарилась невидимым светом. Его пальцы задвигались быстрее, цепляя новые ноты, профиль напряженно заострился, а зрачки расширились. Казалось, музыка и его дыхание синхронизировались, будто он был с инструментом единым организмом.
Завершив игру, он выпрямился и положил руки на колени. Когда музыка стихла, тишина вдруг показалась оглушительной.
– Твои руки, – дрогнувшим голосом сказал Андрей, повернувшись. – Могу я взглянуть на твои руки?
Подойдя к нему вплотную, я в растерянности молча выполнила его просьбу. Его горячие пальцы коснулись моих ладоней, и по всему телу словно прошел разряд тока. Осмотрев мои руки со всех сторон, он коротко притянул их ближе и мимолетно коснулся губами тыльной стороны ладоней. Он по-прежнему сидел на стуле передо мной – его голова была на уровне моей груди, а горячее дыхание гладило кожу.
– Спроси, – еле слышно велел Андрей, коротко, будто в мольбе сжав мои пальцы. – Задай вопрос, на который так хочешь услышать ответ.
Сглотнув, я замерла, не в силах пошевелиться. Мне не хотелось задавать вопрос, мне хотелось лишь упасть на колени рядом с ним и умолять его сказать, что то, что я узнала сегодня от Питера, – неправда, что тот поцелуй не был случайностью, что он не провел вечер с Софией Бренвелл и тем более не сделал ей предложение. Умолять его признать, что то, что я порой вижу в его глазах по отношению ко мне, – не плод разыгравшегося воображения.
– Пожалуйста, только не молчи, – тихо сказал он.
– Когда мы были на совете, – хрипло начала я, – миссис Ронан…
Я не успела договорить, как, выпустив мои руки, Андрей резко встал и подошел к окну.
– Продолжай, – глухо произнес он, отвернувшись.
– Миссис Ронан задала вопрос… – Прикрыв глаза, я медленно выдохнула и выпалила на одном дыхании. – Если бы я задала тебе его сейчас снова, как бы ты отреагировал? Что бы сказал?
– Нет, – отозвался Андрей, и я осознала, что в ожидании его ответа и вовсе перестала дышать. – Я бы сказал «нет». Я не помолвлен, Мария, и… и не собираюсь, – еле слышно добавил он.
Я чувствовала себя так, будто вынырнула с большой глубины, – вмиг мир вокруг снова наполнился красками и звуками. Мне хотелось одновременно плакать и смеяться от облегчения, хотелось броситься к Питеру Адлербергу и со всей силы проорать ему в лицо, что он был не прав, что он ничего не знает ни обо мне, ни об Андрее и что его попытки манипулировать нами с треском провалились. Но больше всего мне хотелось подойти к Андрею, очертить рукой острую линию скул и вновь почувствовать вкус его губ. А потом всего на мгновение перед глазами всплыл образ Софии Бренвелл, и мое сердце словно полоснули ножом. Я вспомнила, как Андрей касался ее, как смотрел на нее и перебрасывался немыми сообщениями. Что-что, а это точно не было игрой воображения. Голос Питера прозвучал в голове так, будто он стоял рядом.
– Не молчи, – сдавленно повторил Андрей. – Проклятье, я же просил – не молчи! Скажи хоть что-нибудь, скажи…
– Сказать что? – прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Что все в порядке? Что я ничего не замечаю? Что мне ничего не стоит находиться сейчас здесь? – Голос дрожал, пока слезы одна за другой стекали по лицу. – Что я не мечтаю вырвать себе сердце каждый раз, когда ты…
Андрей обернулся, и в сумраке я едва узнала его перекошенное от боли и ярости лицо.
