Хломана не ответила. Я посчитала, что предупреждений с неё достаточно. А то и впрямь начнёт боятся меня, как Тильду Лорендин. Направилась к выходу, но напоследок окинула взглядом узкое помещение святилища. Так оно, пожалуй, выглядела даже красивее. Театральнее. Господин Демиург бы точно оценил.
— Советую прибраться тебе тут до утра. Боюсь, Матриция и Финетта упадут в обморок, если надумают после завтрака помолиться Нарцине. В самый настоящий, а не в тот, который нам преподают на уроках этикета.
Сестра Дельская рассмеялась, а я юркнула в дверной проём и оказалась в густой темноте южной ночи. Даже не заметила, как она опустилась на Батор.
Ориентируясь по низким фонарям, подсвечивающим тропинки, я шагнула на светлую дорожку и завертела головой в поисках Жорхе. Странно. Его не было видно, хотя стязатель больше не имел привычки прятаться от меня. Неужели оставил мейлори чёрного паука одну? На него не похоже. Что могло заставить его пойти на этот риск? Придуманный им самим же риск — в академии было безопасно. Но всё же…
Вилейн нагнал меня только спустя несколько минут, когда я уже почти вышла к замку. И оставил одной-единственной фразой:
— Консул лин де Блайт здесь.
Сердце пропустило удар. Всё во мне вопило: он приехал! Он рядом. Рядом!
— Сейчас он с Талицией в Саду Слёз. Но если хочешь, я попрошу его задержаться. Нужно только немного подождать, пока он освободится.
Нужно только немного подождать… Своей очереди.
Я посмотрела на светящиеся окна замка Мелироанской Академии Благородных Дев. В одном из них, самом большом, темнел женский силуэт. Должно быть, госпожа Првленская была готова встретить консула со всеми почестями, оказать ему достойное гостеприимство и выказать уважение. Ей, конечно, тоже уже доложили, что он приехал, и именно поэтому хозяйка обители благочестия подошла к окну — посмотреть, как консул Верховного Совета возвращает ей самую титулованную из её подопечных. Но прямо сейчас я чувствовала её взгляд на себе.
Он был ещё красноречивее всех тех речей, которые она наговорила мне сегодня.
— Знаешь, Жорхе, — отвернулась я от Лаптолины. — Пожалуй, сейчас у меня совершенно нет сил на ожидания и разговоры. Я зверски устала от этого дня и отвратительно себя чувствую.
Чтобы не продолжать диалог, я прибавила шагу и почти побежала к главному входу, не оглядываясь.
Ноги подгибались, в груди бешено стучало и болело, а по венам текла не кровь — стылая леденящая вода.
Видят боги, в этот раз я даже не соврала стязателю.
Глава 9. Жертвы во имя Квертинда
“Судьба королевского рода и история государства суть есть одно и то же,” — гласит постулат погибших правителей.
Короли жили и умирали на виду у всех, несли бремя могущества и редчайшей магии, ставшей их даром и их же проклятием. Благословлённые Кроном, они всё же оставались людьми — злыми, иногда угрюмыми, весёлыми и заносчивыми. Порой — безумными. Но неизменно — верными своим представлениям о долге. Какие бы беды ни сотрясали земли под Красной Луной, какие бы тайны ни скрывал Преторий, все, без исключения, хранители магии времени до последнего вздоха были преданы короне и смотрели в будущее.
Так повелел Тибр.
На пике своей власти Иверийская династия возвела Квертинд в ряд могущественных государств. Её знаменитое наследие — законы, консульства, порождения величайшей из магий и новые, завоёванные территории — питало веру в божественное происхождение королей и королев. Истинные квертиндцы не позволяли себе сомневаться в их мистическом величии и мудрости Квертинда ни в одном из периодов двухсотлетней истории.
А мудростью Иверийского Квертинда в самые славные времена была империалистическая война.
“Quellum decuri ti peralla eor regles”, — цитировал поэму “Царственность” Галиоф Иверийский перед тем, как возглавить поход на Таххарию-хан. “Война есть первейшая обязанность и рабочий инструмент правителя,” — переводил для его современников глашатай, стоя на главной площади Лангсорда рядом со своим принцем. После они оба погибли в Данужском лесу, в суровой битве с таххарийцами, так и не достигнув границы. А бордовый стяг стал их саваном.
Злой ветер разметал полы моего плаща, и я на секунду остановилась, заворожённая рядом сбросивших листья берёз на возвышении. Тёмной вязью, искусным почерком они писали новейшую историю на холсте светлого, почти белого неба. Будто сами боги выводили строки новых постулатов для тех, кому суждено было жить под Красными Лунами сейчас. Я стряхнула наваждение и зашагала вслед за охраной, размышляя о том, что ни берёзы, ни даже боги не имели отношения к свершению истории. История пишется людьми. Выдающимися людьми.
— Ваша Милость, — вытянулся в струнку офицер при моём приближении. — Во имя Квертинда!
— Во имя Квертинда! — подхватил солдат караула и стукнул каблуками.
Совсем молодой ещё парень растерялся, открыл рот и прижал к груди тиаль Омена. Я благосклонно кивнула и зашагала дальше, ломая каблуками хрустящую корку тонкого льда и вдыхая ароматы прелой листвы. Прыснул мелкий дождик.
