— Связано. — отвечает монах, будто читает мои мысли. — Потому что Гаврилов тогда не сдал своих. А должен был!
Он спас друга, который запутался в грязных делах. Который потом стал тем, кем стал — большим человеком.
А теперь за дела отца расплачивается дочь.
— Так им не нужны деньги?
— Им нужно, чтобы фамилия исчезла. Чтобы имя Гаврилова не звучало. Ни в делах, ни в суде, ни в прессе. Десять миллионов — это формальность. Если отдашь — будет новая причина.
— Кто они?
Он качает головой.
— Не скажу. У них до сих пор связи с нужными людьми. Не думаю, что ты один справишься. Но если хочешь знать — езжай в Таллин. Там есть человек. Его фамилия — Линнемяэ. Он занимался теми архивами. Знает больше, чем говорит. Только не звони ему заранее. Найди его сам. Он преподаёт в университете.
Я смотрю на него.
— Вы не боитесь говорить?
Он улыбается.
— Я — монах. Мне бояться уже поздно. А тебе — ещё рано.
Обратно иду молча.
В голове — сплошной шум. Как будто радио работает на трёх волнах сразу.
Гаврилов ввязался в чужую отмывку денег. Не сдал своих товарищей, которые в последствии достигли высокого положения в обществе.
А Мария исчезла, чтобы очистить чужое прошлое. Чтобы стереть фамилию. Чтобы никто не стал копать.
А я копаю. И уже увяз в этом по самое горло.
И не позволю, чтобы Мария осталась исчезнувшей. За чужие грехи.
У вокзала — стоит такси. Слишком новое.
Я прохожу мимо — взглядом по зеркалу. Водитель — не местный. Очки. Чёрная куртка.
Потом вижу — он достаёт телефон. И… фотографирует меня.
Не успеваю обернуться — машина рвет с места.
Значит, меня уже ведут.
А это значит — я уже близок к разгадке.
Придется избавиться от преследователей.
Сворачиваю за угол, вызываю телепортер. Барс появляется мгновенно.
В следующее мгновение я уже в Таллине.
Северный ветер, моросит дождь, дома цвета старого крема. Вокзал остается за спиной, я иду пешком. Без плана. В голове только фамилия — Линнемяэ. И университет, где он якобы преподаёт. Георгий Львович называл кафедру — архивоведение. Значит, гуманитарный корпус. Значит, старая часть города.
Так и иду по наитию.
Университет снаружи как музей — лепнина, чугунная решётка, внутри запах старой бумаги. Вахтёрша строгая, на столе кипит чайник. Я показываю пропуск из московского вуза — подделан неплохо.
— Мне нужен профессор Линнемяэ.
— Он не принимает.
— Я из делегации. У нас договорённость.
— Подождите.
Она звонит. Ждёт. Потом кладёт трубку.
— Сказал, если хотите — приходите в библиотеку. Он там сегодня.
Библиотека — как все библиотеки — запах картона, приглушённый свет, тишина, от которой уши закладывает.
Профессор Линнемяэ сидит в читальном зале. Невысокий, сухой, в очках. Лет шестьдесят, но бодрый. На столе бумаги, карандаш, чашка кофе.
Смотрит на меня — спокойно. Сразу понимает, кто я.
Но молчит.
— Добрый день. Я…
— Из Москвы.
— Да. Вы знали графа Алексея Гаврилова?
Он кивает.
— Есть сведения, что у графа Гаврилова после смерти остались долги — 10 миллионов рублей, — говорю я, чтобы обозначить тему, которая меняинтересует.
— Архив — странная вещь. Люди думают, что это про прошлое. А на самом деле — про власть. Кто держит документы, тот решает, что было. Вы хотите знать, кому он был должен? — спрашивает напрямую.
— Да.
Он достаёт из папки лист. Фотокопия. Старый акт, 1753 год.
— Это не кредит. Это соглашение. Неофициальное. Несколько фамилий. Одна организация — тогда называлась «Черные кресты». На самом деле — теневая структура, собиравшая деньги для «нужд победителей». Потом они стали большими людьми.
— Вы хотите сказать, граф брал деньги?
— Брал. Но не для себя. А чтобы вытащить друга из тюрьмы. Друг потом стал большим статусным чином в одном крупном ведомстве. Гаврилов думал, что его простят. Не простили. Потому что он стал напоминанием. Живым упрёком. Сам этот товарищ, которого он спас, начал преследовать его.
— Но при чем тут дочь — Мария?
— Наследство. И — рычаг. Если она исчезнет — исчезнет последняя связь с делом. Архивные копии были у Гаврилова. Возможно, она знает, где они. А может, и нет. Её просто убрали заранее. На всякий случай.
Чувствую, как сжимаются кулаки.
— Вы можете дать мне имена?
Он смотрит долго.
— Не здесь. Есть комната в подвале. Старый архив. Там нет камер. Спустимся — покажу.
Спускаемся по узкой лестнице. Свет меркнет, ступени скрипят.
Он достаёт ключ. Открывает тяжёлую дверь.
Запах — как в подвале старого музея — пыль, сырость, плесень на бумаге.
Он достаёт старую папку.
— Вот. Фотографии, выписки. Имена, даты. Счета.
Я щёлкаю портативным фотоаппаратом — на случай, если не выйду отсюда или кто-то попробует у меня отобрать ценные улики.
Неожиданно наверху послышались тяжелые шаги. Трое или четверо.
Линнемяэ замирает.
— Мы не одни.
Я гашу свет. Он ведёт меня через чёрный ход, по коридору — в узкую дверь, за шкафами.
Мы выскакиваем на улицу. Рядом переулок. Он резко поворачивает.
— Уезжайте. Вас отслеживают. Я — уже давно под наблюдением. То, что я дал, — это всё, что могу.
— А вы?
Улыбается устало.
— Я жил в архивах. Там и останусь. А вы — живите. Пока дают.
Он исчезает за углом. Я стою, держу папку под курткой.
Снег тает на рукавах.
