Как она попала в этот лагерь, воспоминаний нет. Все укрывает боль. Из-за нее глаза почти не способны видеть, голова тяжелая, бред отравляет мысли. Горячка сжигает, волнами расползаясь по дрожащим конечностям, но часть ее разума все же сопротивляется. Лишь малая часть хочет жить.
В лагере сотни людей. Почти все леварцы. Старая кровь…
Испуганные, подавленные, голодные. Среди них попадаются дети, даже младенцы на руках истощенных матерей. Их плач постепенно становится все тише, слез нет, как и мольбы к тем, кто их здесь запер. Тягостная тишина витает над всеми, ожидание мучает неизвестностью. Многие начинают понимать — отсюда им уже не выбраться. Эта глубокая чаша пересохшего степного озера станет им общей могилой.
Солнце, голод и жажда берут одного за другим. Первыми уходят слабые: старики, дети, уходят те, кто больше остальных сыпал проклятьями, просил пощады, на что-то надеялся.
Тела покойников никто не забирает, отчего воздух вибрирует тошнотворно сладким смрадом.
Не скрывая лик, Смерть полноправно принимает подношение. Властвует на устроенном в ее честь пиршестве, особо не перебирая, кого забрать следующим, кому продлить муки.
Кайя редко приходит в себя. Обмороки становятся все длиннее, воли остается все меньше, лишь первобытная жажда не позволяет сдаться окончательно. Кажется, ее давно причислили к мертвым, бросили в кучу к остальным телам. А она все горит. Все смотрит вверх невидящими глазами. Покрытая чистым небом Леваара, саваном из пыли и смрада, своим безумием.
В ней осталось так мало жизни.
Кровь отзывается слабо. Ни убить, ни тем более сбежать из-под десятков режущих взглядов этих мрачных теней, она не может. Остается ждать. Отдаваться на милость своей силе, гореть в ненависти, гасить гнев. И слышать, и видеть, и помнить все: чужие страдания, чужую боль, отчаянье, ужас в сердцах людей. Ее народа… Видеть и помнить черные тени вокруг, давящую власть их цепей.
Помнить… чтобы от пережитого сойти с ума.
* * *Сбросив с себя смрад последнего воспоминания, Кайя надрывно задышала. К горлу подступила тошнота.
— Вас сгноили заживо под тем небом, Кайя. — шепотом заговорил с ней церковник. — В этом их милость. Лишь в этом их доброта. Вас просто стерли в пыль.
Посмотрев в сторону дворца, он глухо добавил.
— Один раз он уже тебя убил, убьёт и снова. Он, твой ал-шаир, был там, моя милая. Наблюдал за вашей агонией. Наблюдал за тобой, и ничего не сделал. Ни его защиты, ни милосердия быстрой смерти вы так и не дождались…
Кайя молчала. Взгляд едва ли цеплялся за темные силуэты впереди, более не замечая ни Рэма, ни диаров вокруг. Содержимое желудка спазмами просилось наружу, тело же бил озноб. Холодный, никогда не знавший покоя гнев лился по венам черным горем, оживал белесым туманом в руках, вскипал ее силой.
— Иди со мной. — более не таясь, вслух потребовал церковник. — Иди рядом. Как равная мне, как одно целое. И я прощу тебе прошлое, твое предательство.
Притянув ближе, он почти коснулся челом ее лба.
— Во имя нашего народа, иди со мной, Кайя…
