Священнослужители не уставали возносить хвалу небу, за то, что подарило в одном поколении двух настолько сильных сынов халифата, пророчили благодать, новый рассвет их народа, надежду. Даарон же видел в том проклятье. Знал и не обманывался, что и Рэм, при всей сдержанности, этом унаследованном не пойми от кого благородстве, что порой граничило с жертвенностью, видел в нем ровно то же самое. Соперника, кривое отражение, врага.
Взаимоотношения между ними всегда напоминали разминку перед реальной схваткой. И в, казалось бы, беззаботные годы юности, и в период первых становлений, побед, проигрышей, опыта, оба чувствовали себя так, словно, еще несколько секунд, и их бросят на арену. Заставят драть глотки, сражаться не только за трон, но и собственные жизни.
Да, они были похожи.
Наверняка Рэм немало бы удивился, узнав, что он, Даарон, единственный признанный ребенок халифа, завидует сводному брату. Тому, от кого практически отвернулся собственный народ. Не поверил бы. Впрочем, Даарон и сам себе порой не верил, но все равно завидовал. Много чему, и прежде всего его свободе. Это с появлением Мириам Рэм лишился большинства привилегий, прав, прежнего влияния, усмирил характер, поубавив бунтарских замашек перед отчимом. Раньше же лез на рожон, в открытую выступал против правителя, как глава знатного дома обладал большей свободой действий, собирал вокруг себя единомышленников, плел интриги, готовый в любой момент бросить халифу вызов.
Предательство его матери, но еще в большей степени рождение Мириам поставили сводного брата на место. Рэм в одночасье лишился всего: потерял прежний вес в глазах Совета, остался без союзников, попал в немилость к отчиму. Правитель же наконец-то получил в свои руки единственный действенный кнут, способный заткнуть пасынка, — их маленькую искалеченную сестру.
Успокоился ли он после этого? Разве что только поубавил гонору, притих, но Даарон неплохо успел изучить характер Рэма, чтобы понимать, насколько показным была и оставалась его лояльность династии, трону, неродному отцу. До последнего он не сомневался в том, что сокомандующий вынашивает месть, строит планы и не отказался от своих первоначальных целей — свергнуть династию Йоран, вернуть трон своему дому. Но недавний ход брата заставил усомниться в собственных взглядах, впервые за последние годы рассмотреть в Рэме возможного союзника.
Леваар взамен на отказ Рэма от престола. Леваар за его поддержку. Заманчивое предложение. Неравное, даже слишком, и Даарон все никак не мог понять, не продешевил ли сводный брат, или же, напротив, потребовал с избытком: прогнившую непригодную для жизни планету, пусть и связанную с ним напрямую, но все равно бесполезную, опасную. Зачем ему на самом деле нужен Леваар?
Рэм, несомненно, найдет с десяток доводов на его вопрос, и все они будут небеспочвенны, где-то возле правды, далекие от истины. Прямого ответа он не добьется, можно не сомневаться. Но, все же, зачем?
Рассказывать халифу о предложении Рэма, тем более о намерении поддержать его в стремлении получить трон раньше положенного, Даарон, разумеется, не стал. Отец уже не имел на него прежнего влияния, не имел той власти, под гнетом которой ему приходилось взрослеть. Он не просто устал от этой тяжести, но и не мог не замечать к чему ведет тирания правителя. Получить же в наследство горсть пепла, выжженное поле да горы трупов ему вовсе не хотелось. Даарон втайне мечтал стать для своего народа тем самым спасением, привести диаров к новому рассвету, а не вылиться последним проклятием. Заслуга отца лишь в том, что он сумел удержать власть, Даарон же жаждал ее оправдать. Жаждал величия…
Отец никак не объявил о своем приходе, не потревожив тишины подземелья. Молча опустился рядом на холодный гранитный пол, приняв позу для медитаций, подобрал ноги, но вместо практики какое-то время смотрел туда, где еще недавно стояла женщина. Улавливал след ее силы, запах, тепло. Пачкал своим взглядом.
— Завтра ее изберут ишаном.
Даарон ничего не ответил, никак не проявил себя после услышанного. Сдержался.
— «Неблагодарны сыны твои…» — манерно протянул правитель. — «…неблагодарны сердца и мысли их, милостивый…»
Он не видел лица халифа, но догадался, что тот кривит рот, перебирает длинные холеные пальцы поверх коленей, как делал всегда в моменты особого гнева или… боли. Скорее, второго. Гнев от него исходил часто. И как связанный с ним кровью, Даарон единственный мог чувствовать хотя бы крупицы правды внутри отца. А там была смерть. Там была буря. Неутихающий смерч: лютый, смертоносный, напоенный гневом, жестокостью, чужими и своими страданиями, болью. Последняя всегда шла рука об руку с любым высшим диаром, но Давир I уже давно научился принимать свою спутницу такой, какая она есть. Больше того, Даарон был готов поклясться, что отцу нравилась эта боль.
Отрицательно качнув головой, он уже собирался выказать протест, но отец опередил.
— Вопрос решен. Альма займет место светлейшего ишана. Она облегчит твой путь, поможет пройти водами Имардана во время Посвящения. Поможет вернуться.
