— Я не приму ее помощь.
— Как хочешь.
Бросив искоса взгляд на отца, Даарон глухо заметил:
— Подобное унижает. Ты настолько сомневаешься в моей силе? — он покачал головой. — Так дальше нельзя…
— Нельзя пренебрегать моей щедростью, Даарон. Она не безгранична. — в голосе отца прозвучал металл. — Либо следуй рядом и стань частью моих дорог, либо иди своей.
Сказанное прозвучало двояко, но только глупец не уловил бы в том предупреждение.
Даарон не стал распалять чужой гнев. Не из страха. И не из гордости. Нет. Скорее от желания закончить разговор. Вновь остаться в одиночестве, вернуться к прерванной медитации вместе с Альмой, только бы не молчать рядом с ним.
Теплых чувств к отцу он не питал, как и сам никогда не знал родительской любви. Сидящий же подле мужчина, первый среди высших, самый сильный представитель его народа, хоть и таил в себе реальную угрозу для него, но уже не казался чем-то недосягаемым. Отец замечал в нем только цель, не собственного сына. И, если тот переставал соответствовать ожиданиям, менял, перекраивал, раз за разом доводил до своего изощренного совершенства. Даарон и не жаловался, по крайней мере, в открытую. Не искал любви родителя, уже давно не жил ради его скупого одобрения. Не видел в нем бога.
— Хочешь мне что-то сказать, Даарон? — будто побывав в его мыслях, Давир I приторно растянул губы. — Говори сейчас. Не робей. Мы не встретимся больше до окончания ритуала. — рот оскалился в кривой улыбке. — В этом я чту наши заветы. Не так ли?
— Рэм? Что будет с ним?
Вопрос удивил не только правителя, но и самого Даарона. Последнее, что он от себя ждал, это интерес к судьбе сводного брата.
— А что Рэм?
— Ты намеренно оставишь его одного во время ритуала. За него никто не станет молиться.
Отец пожал плечами.
— Выберется — хорошо. Нет — еще лучше.
— Разве тебе его не жаль?
— Мне и тебя не жаль.
Правитель надрывно рассмеялся.
— Лишь слабый ищет жалости. Лишь ничтожный ее достоин. — развернувшись в его сторону, он хлестнул темным гневом в глазах. — Так я спрошу еще раз, Даарон, мне кого-то из вас пожалеть? Тебя, может быть, Рэма?
— Нет, отец.
Уловив исходящий от правителя всплеск черной ярости, Даарон глухо поправил сам себя.
— Нет, халиф…
Правитель поднялся. Тяжелый взгляд повторно вернулся к темноте туннеля, в котором скрылась Альма.
— Нравится мой подарок? — направившись к выходу, он недвусмысленно добавил. — Пользуйся, но не ломай. Она нам еще пригодится.
Пришпорив гнедую кобылу, Кайя запрокинула голову навстречу ветру, с упоением закрыв глаза. На несколько мгновений оградила себя от реальности, окунаясь в забытые ощущения: чувство безграничной свободы, полета, единения. Ветер свистел в ушах, ерошил длинную шелковистую гриву, взметал ее волосы, обдавал щеки дыханием скорой осени, что в эти секунды и ароматами, и влажным искристым воздухом так остро напоминала Леваар.
Выгул на территории поместья оказался просторным, в виде овального ровного поля, но отпустить лошадь в галоп получалось только по периметру высокой ограды. Приходилось постоянно направлять кобылу, сдерживать, что мешало с головой отдаться скачке. Но Кайя радовалась и этому. Лишь оказавшись в седле после длинного перерыва, она поняла, насколько соскучилась по дикой тряске, пению ветра, силе летящего под ней животного.
— Кайя! Смотри!
Услышав позади звонкий голос Мириам, Кайя сбавила ход, обернулась. Золотисто-темной масти лошадь, которой управляла девочка, шла уверенной рысью, слушалась, что не могло не вызывать довольной улыбки на лице юной наездницы.
— Смотри, как я умею! — она открыто восторгалась первым успехам, не замечая явных ошибок. — А как здорово держу спину. Как настоящая хавирка, правда?
Вместо похвалы, Кайя оборвала ее радость.
— Отпустите седло. Что я вам говорила?
— Держать обе руки на поводьях. Знаю, знаю… — Мириам карикатурно изобразила ее мимику, передразнив, но Кайя все равно заразилась чужой улыбкой.
Девочка ей нравилась. С ней было хорошо, спокойно. Несмотря на тяготы ее недуга, маленькая госпожа обладала живым умом, заводным характером, радовалась жизни так, как ей могут улыбаться только наивные дети. Рядом с ней Кайя приходила в себя, словно оттаивала, вновь хотела жить.
Последний месяц казался ей дурным сном. После того как на нее свалилось осознание собственного положения, правда о разоренном доме, жестокой заботе ее диара, Кайя впала в оцепенение. Видела свои действия со стороны: двигалась, ела, спала, отвечала, когда к ней обращались, что-то говорила сама. Оставаясь же в одиночестве, подолгу уходила в пустые мысли, закрывалась, почти не проявляла эмоций, ничего от себя не ждала, ничего не требовала. Смирилась, приняла, даже научилась оправдывать его поступки, но не простила.
Ни разбитого доверия, ни тайн с его стороны, жестокости, ни пренебрежения к ней самой. Что не видел в ней равной. В который раз оставил в одиночестве с черными помыслами, ее кошмарами, вновь не дал ответов.
Не простила того, что оттолкнул.
