– Это я уже поняла. А Палаша, случайно, не говорила тебе, кому записки таскала? – спросила я строго. – Я хочу знать, насколько ты осведомлена о моих тайнах. Говори только правду, Татьяна, а то я на самом деле рассержусь.
– Нет! Этого не сказывала. Здоровьем своей матушки клянусь. Про какого-то господина только упоминала и все. Более ничего не ведаю об этих записках. Клянусь.
– Хорошо, поверю тебе.
Вообще замечательно. Любовь писала какие-то записки втайне от мужа. Для чего? Кому? Зачем? Непонятно. Может, тому человеку, который пытался убить ее? Нет, это глупость. Но почему писала втайне от мужа? Что она скрывала от Шереметьева?
Только два варианта вырисовывалось у меня в голове. Она могла писать какой-то подруге, которую недолюбливал граф. Второй вариант – это любовник. Я как-то читала, что дамы времен Екатерины жили вольно и часто имели любовников. Но о подобном даже думать не хотелось. Мерзость.
Загадок с каждым часом становилось все больше, а ответов все меньше.
Я начала маленькими глотками пить горячий душистый чай, то и дело ставя чашку на фарфоровое блюдечко, как вдруг вспомнила про горькую настойку Палаши.
– Я вижу, Танюша, что ты честна со мной, – начала я, подбирая слова и думая, как выудить больше информации из горничной. – Потому хочу еще спросить, ты видела, как Палаша готовит мне отвар какой или настойку?
– Так это все видели, барыня. Она на кухне ее всегда варила, там тогда такой запах кислый стоял, невыносимый. Она говорила, что это от трав, которые вам очень помогают.
– А на кухне где-нибудь осталась еще эта настойка?
– Наверное, Палаша ее в бутыли держала, в прохладном месте, – объяснила Таня.
– Хорошо. Ты можешь найти эту настойку?
– Вам опять плохо, Любовь Алексеевна? Хотите ее попить?
– Нет. Я хочу проверить ее. Думаю, что там яд.
– Яд? – округлила в ужасе глаза горничная.
– Да. Но мне надо как-то выяснить, так это или нет. Я не знаю, как это сделать. Мне нужны доказательства того, что Палаша пыталась меня отравить, понимаешь?
– Теперь понимаю, барыня, – закивала Таня. – Но зачем же Палашка делала это? Она же при вас как бездельница жила, вы ее и работой-то не нагружали. Она же больше по всяким вашим личным потребностям и делам бегала.
– Это-то и удручает, Танюша, – вздохнула я театрально. – Я ей так доверяла, жалела, а она оказалась такой гнусной и лживой.
– Да-да, понимаю, – согласилась горничная и вдруг предложила: – Госпожа, я сейчас вспомнила. В ближайшей деревеньке знахарка живет, она в травах дюже разбирается. Я могу сбегать к ней и показать ту настойку. Она вмиг определит, ядовитая та ли нет.
– И сколько тебе надо времени, чтобы в деревню эту сходить?
– За два часа обернусь, барыня! – заверила Таня. – Я бегом, побыстрее постараюсь. Тут недалече, версты две будет. Только бутыль ту отыщу на кухне.
– Если ты сделаешь это, Танюша, я буду очень благодарна.
– Конечно, все исполню, ваше сиятельство. Сейчас прямо и побегу.
Горничная проворно покинула мою спальню, захватив с собой поднос с пустыми тарелками. Я же решила немного вздремнуть, оттого что чувствовала себя совершенно разбитой. То ли это было последствия родов, то ли набегалась по лесу, то ли от нервного потрясения, когда меня душили в ванной.
Я подошла к двери, закрыла ее на замок, думая, что так будет надежнее. Лишние меры безопасности точно не помешают. Затем осторожно переложила спящую Анечку к себе на постель, чтобы она была рядом, и улеглась.
Сон сморил меня стразу же.
Проснулась я от тихого стука в дверь.
– Любовь Алексеевна, это я, Таня! – слышался голосок горничной за дверью. – Отоприте, пожалуйста.
Я встрепенулась, бросила взор на дочку, которая так и спала. Потом на часы, стоявшие на камине. Прошло чуть более часа, как я уснула.
Встав, я открыла дверь и впустила горничную. Она же плотно притворила створку и возбужденно затараторила:
– Барыня, все так, как вы и говорили! Знахарка посмотрела настойку Палашки. Она ядовитая. Там листья голубой полыни, сильного яда, который убивает не быстро, а постепенно отравляет тело, так сказала знахарка.
– Ужас… значит, мне не причудилось, как она говорила, что травила меня.
Оказывается, горничная Палаша вела себя двулично. Перед графиней Любовью строила из себя доверенное лицо, таскала записки, якобы уберегала от мерзавца мужа, а за ее спиной замышляла черное убийство.
Во мне снова поднялось сильное желание немедленно поговорить с Шереметьевым. Наверное, он уже освободился.
– Танюша, помоги мне быстро одеться.
Я сама еще не до конца изучила, как правильно одеваться во все эти бесконечные «запчасти» от наряда графини, да и в домике лесника остались две нижние юбки и корсет.
– Как прикажете, барыня.
– Могу я оставить дочку на тебя? Ненадолго. Ты ведь не причинишь ей вреда? – спросила строго я.
Конечно, не стоило спрашивать Танюшу об этом, ведь я чувствовала сердцем, что оставлять дочку с горничной безопасно, она явно не входит в число убийц. Ее взгляд был слишком кроток и добр.
