– Как это заменить? – возмутилась Елизавета. – Но все подумают, что мы стеснены в средствах, а ведь это совсем не так. У Григория же есть деньги, что он в самом деле?
Воскликнув это, Салтыкова умчалась на кухню вместе с Агриппиной Ивановной.
А я, когда осталась наконец одна, облегченно выдохнула и прислонилась к письменному столу. Все же разговор с этой распутной девицей потрепал нервы. Мое сердце сейчас беспокойно билось от переизбытка информации, которая последние часы выливалась на меня как из рога изобилия.
Я чувствовала, что вся прежняя моя жизнь, точнее, жизнь Любаши Шереметьевой – это сплошной гнусный балаган и лживый водевиль. Каверзы, которые она устраивала любовнице, погибшие дети, не нужные матери, пари на мужа и еще какие-то темные дела, за которые ее хотели убить.
Не жизнь, а полная жоп… Про себя я произнесла это слово, не удержавшись.
И тут мой взгляд нечаянно упал на тот самый обрывок письма, уже видимый мною. Во мне загорелось яростное желание его прочить.
Я потянулась за бумагой, медленно развернула ее.
Несмотря на то, что надпись была составлена не на привычном мне современном русском языке, я смогла понять страшные фразы:
– Все, кого ты любишь, будут умирать. Твои сыновья не доживут до старости. Не надейся, что проклятье твоего рода исчезнет. Лесной царь придет за всеми, кто дорог тебе.
Прочитав эти слова, я похолодела всем телом.
И прекрасно поняла, что эта записка без подписи была адресована моему мужу. Ибо в ней упоминалось про сыновей, а двое старших детей Шереметьевых уже умерли.
Пробежав испуганно взглядом по строкам еще два раза, я нервно кинула жуткое послание на стол. Сорвавшись с места, я бросилась прочь из кабинета.
И побежала словно одержимая наверх в свою спальню, где оставила Анечку с горничной. Влетев в двери, я почти оттолкнула Танюшу, которая наклонилась над девочкой, чтобы поправить ей одеяльце.
Схватив дочь на руки, я неистово прижала ее к себе. Она, слава Богу, была жива. Но надолго ли?
Что это еще за проклятье? И при чем здесь Григорий?
И, вообще, безопасно ли жить в этом доме, где царит жуткая атмосфера лжи и страха?
– Барыня, что с вами? – воскликнула озабоченно Танюша, видя мое невменяемое состояние.
Я же смотрела на нее диким взглядом, сжавшись всем телом, и боялась выпустить дочку из рук. Я не хотела верить в какие-то там проклятья. Но кто знает, может, в этом мире такое вполне реально? И это пугало меня. В моей теперешней жизни и без них было полно проблем и передряг. А думать еще и об этой жути совсем не хотелось.
Раздался громкий стук в дверь. Я невольно вздрогнула от неожиданности. В спальню вошел бородатый мужчина в простой одежде. Стянул картуз с головы и поклонился.
– Что вы хотели? – нервно спросила я и, тут же вспомнив, что к слугам дворяне обращались на ты, поправилась: – Что хотел?
– Любовь Лексеевна, доброго здоровьица. Меня Михайло зовут, если не помните. Его сиятельство Григорий Лександрович распорядился, чтобы я до вечера охранял вашу спальню, – ответил он с почтением. – Так что вы не пужайтесь, ежели что. Я тута у входа стоять буду. Потом на ночь меня Ерема сменит.
– Хорошо, Михало, я поняла, ступай, – ответила я, уже чуть успокаиваясь.
Все же мужики под дверью были хоть какой-то защитой от убийц, но могли ли они уберечь от проклятий? Вряд ли.
Я снова вспомнила слова из записки. Там были упомянуты именно сыновья, но почему? А дочери? Что с ними? «Сыновья не доживут до старости» – говорилось там. А дочери? Может, вообще умрут во младенчестве? И про смерти всех «кого ты любишь» тоже жуткие слова. Что все это значило? И что еще за Леской царь какой-то? О нем вроде говорила Палашка. Но упоминала, что Шереметьев богат, как Лесной царь.
Тогда я подумала, что это просто местное выражение. Типа нашего «богат как Крез». Но, может, Лесной царь на самом деле существовал в этом мире? Или же в записке слова «Лесной царь придет за всеми» имелось в виду, что они умрут? Типа как у нас «Бог заберет к себе».
Я опять терялась в догадках и ничего не понимала.
Необходимо снова поговорить с Шереметьевым и разузнать все об этом проклятии. Он должен был о нем знать, ведь записка лежала на его столе.
А еще выяснить, о чем тогда не договорил мне Григорий, когда просил потерпеть еще, ведь тогда нас прервала эта навязчивая Салтыкова. Я подумала, что, если все это узнаю, мне будет легче принять решение, что делать дальше. Как обезопасить себя и Анечку от всего плохого, что окружало меня.
Раздался громкий перезвон каминных часов, и я опять вздрогнула.
– Любовь Алексеевна, вам нехорошо? – опять переспросила Танюша, с опаской смотря на меня.
– Не знаю, – пролепетала я задумчиво.
– Уже шесть вечера пробило, время собираться на ужин. Или вы снова здесь изволите трапезничать?
В этот момент проснулась Анечка и завозилась в моих руках, открыв глазки. Начала внимательно рассматривать меня. Она зачмокала губами, видимо чувствуя, как от меня пахнет молоком. Наверняка малышка проголодалась, я быстро переложила дочку на кровать и встала.
