– Я помогу, барыня, – сказала горничная, помогая мне расшнуровать корсет и чуть спустить платье.
Я присела в кресло, а Танюша подложила мне под спину и локоть подушки, чтобы мне было удобно кормить Анечку.
– Так что вы решили, ваше сиятельство, спуститесь на ужин? – спросила Танюша, когда я снова уложила Анечку в кроватку.
Малышка не спала, а болтала ручками и ножками, свободная от пеленок. Чуть ранее Танюша поменяла под Анечкой мокрую пеленку.
Я уже немного успокоилась и пришла в себя.
Наверное, надо было спуститься вниз. На людях будет спокойнее и безопаснее находиться. Вряд ли убийца станет покушаться на меня при других. К тому же я смогу еще раз пообщаться со всеми домочадцами и попытаться понаблюдать за ними. Вдруг чей-то голос мне покажется похожим на тот вскрик убийцы? Или же я замечу еще что-то важное? Может, удастся расспросить Марию Николаеву об этом Лесном царе?
В общем, я решила пойти на ужин. Но оставлять Анечку одну с горничной было опасно.
– Я спущусь вниз. Но, Танюша, не могла бы ты до моего возвращения попросить прийти сюда еще кого-то служанок? Чтобы вы вдвоем охраняли мою дочь.
– Охраняли? С ней что-то может случиться, барыня?
– Нет, – ответила быстро я, не собираясь посвящать горничную во все свои страхи. – Но так будет спокойнее.
– Хорошо, я скажу Ульяне. Она придет.
– Замечательно, вы с Ульяной и Михайло у двери. Тогда я буду спокойна, – удовлетворенно кивнула я. – Тогда помоги мне собраться к ужину. Он же в семь? – наугад спросила я.
– Да, как и обычно, барыня. Присядьте к трюмо, пожалуйста, я поправлю вашу прическу.
Я присела на мягкий пуфик, слыша, как Анюта агукает в своей колыбельке, у нее все было хорошо.
Горничная в этот момент проворно разжигала свечи по спальне. Я вытащила одну из шпилек и попыталась заколоть выпавший из прически светлый локон.
– Я сама все сделаю, Любовь Алексеевна, не беспокойтесь, – заверила меня Танюша, торопливо приближаясь ко мне.
Она начала «колдовать» над моими длинными волосами. А я тихо сидела и рассматривала себя в зеркале.
Мне было непривычно видеть новую себя. И не только молодое лицо, но и совсем без косметики. Да, мои большие глаза лучились светом и были очень выразительны, брови чуть темнее ресниц и румянец на щеках живой и яркий. Но все же мне казалось, что я очень бледна. Хотя, может, так было модно. Да и Шереметьеву все нравилось во мне, раз он уже второй раз наедине страстно целовал меня. И говорил как влюбленный мужчина.
Я вспомнила Елизавету. Она, кстати, красилась, но как-то неумело. Очень широкие темные брови портили ее тонкое лицо. А веки, грубо подведенные черным, зрительно уменьшали и без того небольшие глаза. Губы ярко-красные, напудренное белое лицо и гранатовые щеки делали лицо Салтыковой вульгарным.
Нет, все же не следовало краситься, как Елизавета, словно девица из борделя. А подчеркнуть свою естественную красоту стоило. Все же теперь у меня было новое молодое тело и прелестное лицо. И они мне очень нравились.
Пока горничная причесывала меня, я перебирала баночки на трюмо. И нашла только крема и бледно-розовую помаду.
– Танюша, надо послать кого-то за парфюмером, я хочу купить у него новую косметику и духи.
– Как прикажете, барыня. Завтра поутру Игнат съездит за ним в город.
Я довольно кивнула. Отчего-то сейчас мне захотелось воспользоваться и насладиться своей красотой и молодостью сполна. Ведь в прошлой жизни я не ценила этого. Точнее, не было времени ценить. Работа, дом, муж дети, огород, все отнимало время, порой заглянешь в зеркало поутру на пять минут – и хорошо.
А теперь у меня была куча свободного времени. Почему бы не потратить его на себя? Хотя я понимала, что долго бездельничать тоже не смогу. Моя натура была слишком деятельна и активна. Но хотя бы несколько дней, пока разбираюсь во всем и прихожу в себя после родов, я решила посвятить отдыху и облагораживанию своей внешности.
– Ты знаешь, Танюша, так печально, что теперь я совсем не нравлюсь мужу.
– И не говорите, Любовь Алексеевна. Раньше-то он к вам почти каждую ночь захаживал. Пока не появилась эта, прости Господи, интриганка-фрейлина.
Я задумалась. Захаживал каждую ночь? Так, значит, все же Шереметьев находил меня желанной, потому и дети рождались исправно каждый год. Это подтверждало его слова о том, что он испытывал ко мне некие чувства, возможно, даже любил. Я знала, что заставить мужчину приходить к нелюбимой и нежеланной женщине ежедневно невозможно. Для зачатия наследников достаточно было и пары раз, чтобы забеременеть. Но все это было до появления Елизаветы.
– Все же не надо было вам мужа из своей спальни выгонять. Тогда, по весне, – сказала горничная и тут же, перепугавшись, добавила: – Ох, простите, ваше сиятельство, я опять болтаю лишнее!
– Ничего, продолжай. Что ты хотела сказать? – по-доброму попросила я.
– Так хотела сказать, что Григорий Александрович с горя-то и связался с этой… гулящей, – продолжала Танюша, а я внимательно слушала. – Правда, потом его сиятельство-то одумались и вернулись к вам. Но ведь эта… уже вцепилась в него зубами.
