– Ты права, милая, так все и было, – кивнула я, опять узнав что-то новое.
Значит, я прогнала Григория. Возможно, еще наговорила, что он плебей, и пощечин надавала, вот он с досады и решил отомстить мне своей изменой. Все вроде логично. Но почему после этого, если он любил меня, не послал эту Елизавету куда подальше? И все равно привез ее в усадьбу?
Спустилась я к ужину уже в восьмом часу. Заболталась с Танюшей и совсем потерла счет времени.
Я помнила, где два часа назад слуги накрывали стол. Потому безошибочно вошла в нужные двери, осматривая людей, сидящих за накрытым столом. Все невольно замолчали, хотя до того о чем-то оживленно говорили.
– Простите, я немного опоздала, – сказала я и остановилась, растерявшись.
За столом, кроме Григория, его матери и Елизаветы, находились незнакомые мне люди. Импозантный мужчина в летах с сединой на висках и в зеленом сюртуке. Молодая женщина в строгом черном платье с кружевами и две детей лет восьми.
Я прошлась взглядом по всем и невольно остановила взор на Григории. Из истории я знала, что обычно жена хозяина дома сидела рядом с ним. Только не помнила по какую сторону, справа или слева. Но оба эти места были заняты. Одно – Елизаветой, второе – Марией Николаевной.
И что же было делать? Куда садиться? Я увидела, как Шереметьев метнул на меня нервный взор. Да и другие присутствующие смотрели так, словно не ожидали моего появления.
Рядом с матерю Шереметьева сидел седовласый мужчина, а далее девица в черном и дети. Конечно, следовало выгнать Салтыкову с ее места, но я подумала, что опоздала, и это было уж совсем невежливо.
Положение спасла Мария Николаевна, громко предложив:
– Графиня, садитесь, пожалуйста, рядом с Елизаветой Васильевной, раз уж она заняла ваше место.
Я кивнула и, поморщившись, все же села рядом с любовницей мужа, когда слуга почтительно отодвинул передо мной стул. Что ж, сама виновата, что опоздала.
– Мы тебя не ждали, – прошипела в мою сторону громко Салтыкова. – Ты же обедала в своей спальне.
– Любовь Алексеевна у себя дома и имеет полное право ужинать с нами, – вдруг произнес мужчина в летах, сидевший как раз напротив меня.
Мне понравилась слова мужчины, я внимательно посмотрела на него и произнесла:
– Благодарю.
Ко мне приблизился слуга и спросил, какое из двух первых блюд я желаю. Я выбрала консоме из дичи, решив, что жирная солянка вызовет изжогу. Лакей быстро поставил передо мной фарфоровую тарелку с прозрачным супом на большом подтарельнике. Я принялась есть, пытаясь поймать кусочки белого мяса и отмечая, что на столе стоят разнообразные пироги, какие-то закуски из рыбы и мяса и холодец.
Мужчина с сединой принялся с аппетитом есть свою солянку, закусывая небольшими пирожками, которые лежали на маленьком блюдце справа от него.
– Ничего, скоро ее власть в этом доме закончится, – не унималась Елизавета, которая с моего прихода не съела ни ложки своего супа, как, впрочем, и Григорий. – И больше никто не будет мешать нашей любви, ведь так, Гриша?
Она обратила свой призывный и кокетливый взор на Шереметьева, но он промолчал и уткнулся в свою тарелку. Я даже хмыкнула. Похоже, ему было стыдно.
– Я бы на вашем месте, мадемуазель Салтыкова, не радовался раньше времени. Как бы вам не оконфузиться, – не унимался мужчина, видимо, тоже возмущенный словами этой девицы.
– А вашего мнения я не спрашивала, милостивый государь, – процедила в сторону седовласого мужчины Елизавета. – Вы, Юрий Борисович, живете в этом доме из милости, так что не стоит вам вмешиваться.
Я опять возмутилась про себя. Любовница мужа, оказывается, со всеми говорила нагло и пренебрежительно, не только со мной. Чем же она так держала Григория, что он позволял ей так себя вести?
– Елизавета, имей уважение, – вмешалась Мария Николаевна. – Юрий Борисович все же мой муж, и я не позволю нападок на него.
Я внимательно слушала всех. И поняла, что раз Юрий Борисович был мужем матери Шереметьева, а отчество Григорий имел другое, то это был второй муж Марии Николаевны.
– Не надо, любовь моя, – попросил ласково Юрий Борисович и накрыл руку Марии своей широкой ладонью. – Вижу, что воспитанием этой юной мадмуазель никто не занимался.
– Григорий, ты так и будешь молчать? – истерично спросила Елизавета. – Почему твои родственники оскорбляют меня?
– Душенька, успокойся, – раздраженно ответил ей Шереметьев. Я видела, что он не горит желанием вмешиваться во все это. – Юрий Борисович не хотел обидеть тебя. Ты неверно все поняла.
– Как же неверно поняла! Я не глупа, Гриша, – продолжала недовольно Елизавета. Видя, что Григорий взял бокал с вином, видимо, не желая дальше что-либо говорить, она снова обратилась к мужчине в летах: – Вы бы за своей дочерью лучше следили, господин Мясников, да ее будущее устраивали. А то она вон одна, совершенно без средств, да еще и с детьми!
Юрий Борисович побледнел от ярости и уже собирался что-то ответить, но молодая женщина в черном, сидевшая рядом, наклонилась к нему и громким шепотом сказала:
– Батюшка, не надобно. Умоляю тебя.
