– Я уже наелась, благодарю, – ответила я, вставая и чувствуя в ее словах подвох.
– Григорий, видимо, графиня и правда сильно ударилась головой, раз дитя для нее стало важнее сладостей, – ехидно добавила Салтыкова.
Как же мне хотелось подойти к Елизавете и треснуть ей чем-нибудь тяжелым. Как она мне уже надоела. Но я старалась быть выше всего этого, понимая, что эта девица специально пытается вывести меня из себя.
И, вообще, откуда она узнала, что я ударилась головой? Это Григорий ей рассказал? И зачем он обсуждал меня с ней? Это было просто возмутительно.
Видя мою заминку и отмечая злорадство на лице любовницы, Шереметьев ласково заявил:
– Ты бы ела свое мороженное, Лизонька, а то растает.
– Ступайте, графиня, – кивнула мне Мария Николаевна.
В расстроенных чувствах я вышла из столовой и направилась в спальню, именно там меня ожидал доктор, как доложил дворецкий.
Спустя полчаса семейный доктор Шереметьевых, осмотрев меня и Анечку, сказал, что мы обе вполне здоровы и нам надо побольше гулять на свежем воздухе. Он оставил для малышки какую-то настойку, если будут колики в животе.
После Ульяна пошла провожать доктора, а Танюша по моей просьбе помогла мне снять красивое, но неудобное платье и корсет, который жутко давил мне на ребра весь ужин.
– Милая, больше так сильно меня не затягивай, – попросила я облегченно, когда уже смогла спокойно дышать, надев кружевную ночную рубашку и шелковый пеньюар.
– Как же, Любовь Алексеевна? Палашка… ох, простите, что говорю о ней, – залепетала горничная. – Она сказывала, что вы любите, чтобы талия у вас не более двух фунтов была. Вот я и постаралась.
– А я говорю тебе больше так не затягивать, – велела строго я, принимая из ее рук плачущую Анечку, которая уже почти час не спала и ждала, когда же я ее накормлю.
– Как прикажете, ваше сиятельство.
– Для меня, Танюша, сейчас главное удобство, а не эта самая красота, понимаешь? Мне надо быть спокойной и довольной, чтобы молоко у меня не пропало. А этот корсет мне сегодня живот так намял, до сих пор больно.
– Я все уразумела, Любовь Григорьевна, главное, чтобы вам было удобно.
– Да, – улыбнулась я горничной и, приложив дочь к груди, спросила: – Танюша, а ты что-нибудь слышала о проклятии рода Шереметьевых?
– О чем, барыня? – недоуменно спросила горничная, в этот момент менявшая описанную постельку Анечки.
– О проклятии моего мужа и его рода? Что-то слышала о том? Может, слуги говорили или домочадцы?
– Нет, не слышала о такой страсти, Бог с вами, барыня, – выпалила она, быстро крестясь. – Но вот есть одно…
– Что же?
– Это даже и говорить-то не стоит, наверное.
– Говори, Танюша, о чем ты вспомнила?
– Это даже не слухи, а так странность одна. Ее еще Мария Николаевна все время повторяет. Что в роду Шереметьевых рождаются одни только мальчики.
– Интересно очень.
– И не говорите, госпожа. Последние века все графини Шереметьевы рожали только мальчиков. Ни одной девки не родилось. Разве Мария Николаевна не сказывала вам о том?
– Нет, – помотала я головой задумчиво.
Я немного знала о том, что некоторые мужчины могут зачинать только мальчиков или только девочек, были те, которые могли и тех и других. Это было как-то связано с хромосомами или наследственностью. Но отчего в роду Шереметьевых это было у всех мужчин? Может, какая-то странная болезнь? Хотя вряд ли болезнь, скорее, аномалия.
Неожиданно я вспомнила момент, когда в трактире я сказала Григорию, что родила дочь. И он искренне удивился и даже испугался. Тогда я подумала, что он хотел наследников, но причина, оказывается, крылась в другом. Он ведь наверняка знал, что в их роду рождаются только мальчики, а дочь не вписывалась в эту закономерность. Потому так отреагировал.
Следующая мысль, которая пришла мне в голову, была столь чудовищна, что я похолодела. А что, если Анечка не дочь Григория? Может, другой мужчина зачал ее? Ведь в роду Шереметьевых рождались только сыновья, так как же я умудрилась родить дочь? Только с помощью семени другого мужчины!
Нет, это просто не могло быть правдой! Только не это! Я даже думать об этом боялась.
Но после всего того, что уже узнала о Любаше, я могла предположить все что угодно. Прежняя владелица моего тела была беспринципная холодная девица без совести и жалости. Она вполне могла наставить рога мужу и выдать чужого ребенка за дочь Шереметьева.
Надо было как-то подробнее выяснить про эту странность с рождением сыновей. Еще с кем-нибудь поговорить, но с кем? Не с Григорием же. Он первый поймет, что здесь что-то не так, если уже не понял.
Я плохо спала ту ночь, как, впрочем, и Анечка. Малышка постоянно просыпалась, и мне даже пришлось после четвертого раза положить ее рядом с собой на кровать. Так было удобнее ее кормить в полудреме и гладить, чтобы она успокоилась. Но все равно она тревожно спала, видимо, чувствовала мою нервозность.
