– Натали, ты многое потеряла, – сказала Елизавета. – При дворе так весело и занятно, и столько кавалеров. Тебе надо непременно съездить в столицу. Благо она всего в тридцати верстах отсюда.
– Но как же я поеду? – недоуменно захлопала глазами Наталья. – У меня и знакомых там нет.
– Я могу устроить вам приглашение на бал, для меня это сущий пустяк, – предложил Салтыков.
– Благодарю покорно, Евгений Васильевич. Однако пока траур по моему Сашеньке не кончится, я не буду появляться на людях. Это исключено, – горько добавила вдова.
– Ты права, доченька, долг перед умершим мужем прежде всего, – согласился с ней Мясников.
– Что-то кислое вино у тебя, Григорий Александрович, – вдруг заявил Салтыков, поморщившись.
Я вскинула глаза на придворного щеголя. Неужели он тоже имел такой же вздорный характер, как и его сестрица? Чтобы в гостях заявлять хозяину дома подобное…
– Что-то кислое вино у тебя, Григорий Александрович, – вдруг заявил Салтыков, поморщившись.
Я вскинула глаза на придворного щеголя. Неужели он тоже имел такой же вздорный характер, как и его сестрица? Чтобы в гостях заявлять хозяину дома подобное…
– Не по нраву – не пей, Евгений Васильевич, – огрызнулся в его сторону Григорий.
– Григорий! – отвлекла Шереметьева тут же Елизавета. – Мы же еще не обсудили музыкантов на предстоящий прием.
Салтыкова заняла своим щебетанием Шереметьева.
Евгений же, доев кусок поросенка, потребовал у слуги еще мяса и вина. А потом снова принялся лить мне в уши какой-то вздор. Говорил что-то о глупых придворных розыгрышах, о последнем вульгарном туалете любовницы императора, о модной карточной игре штосс. В общем, о том, о чем мне было совершенно не интересно слушать.
Я больше молчала, иногда вежливо улыбалась Салтыкову, если отвечала, то односложно. Не зная, как следует реагировать на все это. Может, было так принято на светских трапезах – болтать ни о чем. Я что-то читала о подобных ужинах дворян.
– Евгений Васильевич, думаю, вам не стоит оказывать столько внимания моей жене, – в какой-то момент заявил Шереметьев, грозно сверкая глазами на Салтыкова.
– Ваше сиятельство, Любовь Алексеевна столь хороша сегодня в этом платье, что я не могу удержаться от комплиментов в ее адрес. Простите, господа, если помешал вам трапезничать.
– Она тебе в любом платье хороша, – прошипела в сторону брата Елизавета.
– Да, ты права, Лизонька, я умею ценить красоту дам. Особенно таких прекрасных, как наша хозяйка, – добавил Евгений и метнул ответный злобный взор в сторону Шереметьева. – Не то что некоторые.
– Милостивый государь, зачем вы явились в мой дом? Вас никто не приглашал, насколько я помню, – с вызовом процедил Григорий.
– Я хотел высказать свое почтение графине и только.
– С графиней все в порядке. Посему вам стоит уже обратить внимание на свой ужин или на других дам. Вы слишком навязчивы.
– Я не могу удержаться, Любовь Алексеевна так хороша, – не унимался Салтыков, ему, похоже, нравилось дразнить Шереметьева. Он снова обернулся ко мне. – Мой ангел, как же вы терпите этого грубияна, вашего мужа, он недостоин вас.
– Евгений, ну правда, оставь графию в покое, – недовольно приказала ему сестра.
Я чувствовала, что обстановка за обеденным столом накалилась до предела. Слова Салтыкова были не просто грубыми и нахальными, а оскорбительными.
– Вы, ваше благородие, злоупотребляете мои терпением, – зловещим ледяным тоном произнес Григорий, угрожающе сверкая глазами на Евгения. – Думаете, если государь благоволит вам, то вы можете вести себя подобным образом? Унижать меня в моем собственном доме?
– Вы преувеличиваете, граф, – парировал нагло Салтыков.
– Ничуть. Потому прошу вас немедленно покинуть мой дом!
– Григорий! – воскликнула осуждающе Мария Николаевна.
– Гриша! – с ней в голос произнесла взволнованно и Елизавета.
Грозно сведя брови к переносице, Григорий с ненавистью смотрела на Салтыкова. Евгений же быстро вскочил на ноги и, небрежно бросив салфетку на стол, высокомерно процедил в ответ:
– Благодарю за испорченный ужин, ваше сиятельство! Я вас прекрасно понял!
Евгений важно вышел вон вальяжным шагом, видимо, считая себя правым.
Я же нервно выдохнула. Возникла еще одна проблема. Этот Салтыков явно пытался меня завлечь. Или же просто делал это назло Шереметьеву? Но, по крайне мере, он не жил в этом доме.
Я еле досидела до начала подачи десертов.
Елизавета все это время донимала глупыми расспросами моего мужа о предстоящем бале, а он хоть и нехотя, но отвечал ей. Юрий Борисович обсуждал какие-то посевы и продажу урожая с Марией Николаевной, а его дочь то и дело делала замечания своим сыновьям, но больше молчала. Я же откровенно скучала. Трапеза аристократов была уж чересчур длинной и нудной.
В какой-то момент в столовую заглянул дворецкий Прокопий и доложил, что наконец прибыл доктор. Я тут же встрепенулась и, проворно отложив салфетку, произнесла:
– Извините меня, господа, но я поднимусь наверх, мне надо переговорить с доктором об Анечке.
– И ты даже не отведаешь десерта? – удивилась Елизавета.
