…Большой зал султанского хаммама был сердцем главной бани Аграбы. В центре располагался круглый лежак из белого мрамора, такой большой, что два человека, лежащие на противоположных сторонах, не смогли бы дотянуться друг до друга. Обслуживали его шестнадцать банщиков-сирийцев в передниках из белёного полотна. Они бесконечно намыливали грубые мешки драгоценным алеппским мылом, надували их, а потом стряхивали клочья нежнейшей пены на спины лежащих в неге мужчин. По стенам стояли скамьи, отделанные стеклянной мозаикой, с гладкими сандаловыми ложами, где ещё двадцать четыре банщика — юных египтянина — массировали тех, кто только начал свой путь в хаммам. Два огромных крана с горячей и холодной водой извергали из себя сияющие родники в большую мраморную чашу с потайным сливом.
Чуть поодаль под сводом купола, сияющего звёздами алмазов на яркой синеве, вышедшие из-под рук сирийцев купальщики нежились в подогретой минеральной воде шестиугольного бассейна. К ним подплывали юные мальчики и кормили очищенным виноградом или поили вином: кто побывал под руками опытного массажиста, знает, что первые полчаса купальщик слаб, как котёнок, и самостоятельно не может даже переносицу почесать. После бассейна важные мужи возлежали на покрытых махровыми простынями ложах и беседовали о важном, а те, кто помоложе, перемещались в зал с напитками и медовыми закусками, где их развлекали танцовщицы.
На женской половине, в четыре раза меньшей, царил другой порядок: гаремные жительницы больше налегали на сладости и купание в бассейне, чем на расслабляющий массаж и парилку. Все они, как и мужчины, проходили неприятную процедуру очищения тела маслами и ещё более неприятную — удаления волос с тела. Тем, как известно, и отличается человек от животного, что блюдёт гладкость кожи, ясность мыслей и чистоту поступков. Но бассейн, в котором можно было не только полежать, но и поплавать, а то и притопить соперницу, был любимым местом. Ровно до того момента, пока баш-кадын не вернулась из «комнаты гладкости» с раскрасневшимся лицом и изумлёнными глазами. От неё исходил волшебный запах свежести, а кожа, обычно красная после процедур, сияла белизной.
— Это как? — спросила туповатая Карина, украденная султанскими янычарами в далёкой Лютеции. — Волшебство? Она стала на десять лет моложе!
Карина, не будучи женой, претендовала на титул первой в сердце султана, потому что первая жена — это как сам султан: все слушаются, все боятся, все льстят и дарят подарки. Но черноглазая, худенькая Карина не обладала той красотой, которая ценилась в Аграбе. А баш-кадын обладала, а сейчас она стала ещё блистательнее. Среди гарема пошёл шепоток: «Это мыло, мыло, чудодейственное мыло!» Баш-кадын, может, и хотела бы оставить секрет для себя, но как оставишь, если вся Аграба гудит? Мыло от банщика Месроба и самой знаменитой травнице Аравии Лейлах Уммана-гуля! Самое дорогое мыло — из небесных жемчужин, которые делают тебя похожей на бидарари, небесных дев. Не этих полупрозрачных гурий, — да покарает Иблис соблазнительниц! — а настоящих красавиц из плоти и крови. Не одна Карина раскрыла рот: все жёны, наложницы, кандидатки в наложницы, старые девы-родственницы — все встали в очередь в «комнату гладкости», позабыв про кунафу на пчелином меду, арбузы и персики. Но, увы, единственный кусок жемчужного мыла, истратила на себя баш-кадын.
Впрочем, и другое мыло творило чудеса: убирало пушок и веснушки, делало волосы тяжёлыми и пышными, смывало ранние морщинки и наполняло кожу сиянием. Старуха Лейлах, которая продавала мыло в хаммам через своего племянника Месроба, стала в этот момент шестым по влиятельности лицом в Аграбе. После султана, валиде-ханум, визиря, баш-кадын и главного евнуха. Попроси Лейлах всё, что душа хочет — дали бы. Хочешь дворец — на тебе дворец. Хочешь коня, подкованного золотом со сбруей из алмазов — бери. Дорогу из шёлка и бархата от кухни до отхожего места? Пожалуйста! Но Лейлах брала за мыло иную плату: слухи, сплетни, тайны… И продавала их много дороже, чем кусок мыла. Это знали все, но готовы были рискнуть и головой: красивому человеку дадут должность, красивая женщина станет первой женой. Кому нужны сморщенные, как фиги, плешивые старики?
— И у нас ведь то же самое, — покачала я головой, слушая рассуждения двух невольниц, тащивших кувшины с вином в хаммам. До вечера я схоронилась в розовых кустах у бани и перекусывала украденными на кухне чьими-то объедками: сладким до противности пишмание и изюмом, запивая их водой. Сплошной сахар и калории!
Короче говоря, я уяснила главное: Яга втёрлась в доверие всему городу, а главное — баш-кадын. Почему главное? Если бы я слышала этот разговор, то пересказала бы, а так придётся послушать самим.
— Милый, — говорила сквозь резную решётку баш-кадын своему супругу, султану Боруху, — бабушка Лейлах хочет поговорить с тобой, попросить за своего внучка. Хочет пристроить его во дворец.
— За чем же дело стало, — отвечал султан, лениво обсасывая сахарную сливу, — пусть поговорит с начальником стражи, я велю принять.