— Никакого мальчишки не было, а эти двое заперты пока в темнице. После Таниты придёт и их черёд. А если Борух узнает, где вы, то и вам грозит та же участь. Надо бежать.
— Я никуда не уйду без них!
— Если не уйдёшь — не сможешь вернуться, — заметил Маариф, который наконец-то встал с дивана и отклеился от очередной девицы. — Госпожа Вторая советует нам дельные вещи. Но как же все… свидетели?
Он обвёл рукой ташлык, сияющий парой сотен любопытных глаз. Ханума смотрела на жён султана со злобой и плохо скрытым злорадством.
— Всё просто, — улыбнулась госпожа Вторая. — Кто будет болтать — уснёт со шнурком на шее, отравится сладостями или лишится языка. Так ведь, госпожа Ханума?
Вторая подошла к главной наложнице вплотную.
— Не буду молчать! — взвизгнула та, тряся всеми складками. — Не буду! Султан выгонит тебя, а меня сделает своей женой! Вот тебе награда за предательство, а мне — за верность!
— Не ты ли хотела скрыть нарушителей спокойствия в гареме и наслаждаться их присутствием сама, а? — грозно спросила Вторая. Она вдруг улыбнулась, и нежно обвила рукой шею Ханумы:
— Как я понимаю тебя, подруга, — прошептала она. Ханума слабо улыбнулась в ответ, но тут госпожа Вторая резко дёрнула кистью, и тонкая стальная нить, которой она оплела шею главной наложницы, сложилась в пружину, и дзынькнула. Голова Ханумы, с рыжими кудрями и нелепо выкаченными глазами запрыгала по полу, как мячик, оставляя кровавые следы. Баязид засмеялся и захлопал в ладоши. Огромное тело наложницы постояло лишь секунду, и рухнуло, обдавая всё вокруг кровью. Пара капель попала и на госпожу Вторую. Оглядывая замерший гарем, она слизнула капельки и сказала:
— Никому ни звука. Иначе…
По щелчку два евнуха закатали тело с головой в ковёр и куда-то унесли. Три старухи сноровисто замыли кровь, и пока они трудились, а напуганные обитательницы гарема искали место, где поплакать и спрятаться, мы с Маарифом думали об одном: как бы выжить в этом змеёвнике? Я не сдержалась, и взяла его за руку — рука была холодной, как лёд, но аль-Сафиф ободряюще сжал мои пальцы:
— Жди.
Недалёкая баш-кадын, кажется, даже ничего не заметила, занимаясь Баязидом. Госпожа Вторая показала:
— Сюда. Это Розовый Зал. Здесь никто не бывает, кроме нас, жён Повелителя, и его самого. Сегодня у нас нарушение закона, но это нарушение оправдано и не порочит ничью честь. Идите, а мы — следом.
Так, держась за ручки, как в детском саду, мы с Маарифом, зашли в одуряюще яркую комнату, в которой главным цветом был вовсе не розовый, а золотой. А вот розы были повсюду. Я уже ожидала, что нас встретит ещё и розовый аромат: этот маслянистый запах во дворце Боруха был повсюду — ходил волнами, забирался в ноздри, лип к коже. Но, на моё удивление, в Розовом Зале пахло вовсе не розами.
— Что это? — удивился Маариф. Но я уже всё поняла и узнала: пахло борщом. Обычным русским борщом, пирогами с капустой, кажется, гречневой кашей с подливой и компотом. Как у бабушки в гостях.
— Да проходите, чего встали, гостями будете! — за низким восточным столом, уставленном вполне обычными русскими блюдами, сидела на пуфике русоволосая женщина с пронзительными зелёными глазами.
— Госпожа Третья, — представила её Вторая, и в голосе её прозвучали дружеские нотки.
— Настасья Филипповна, — добавила сидящая за столом, обмакнула капустный пирог размером в небольшой лапоть в растопленное сливочное масло, и закусила сразу половину, перепачкавшись маслом до ушей.
— Бу-фу-фу, — сказала она, гостеприимно маша рукой. И тут она вгляделась в меня и, судорожно прожевав пирог, выпалила:
— Ты?! Поля…
— Тс-с-с! — шикнула я, присаживаясь. Маариф аль-Сафиф и госпожа Вторая посмотрели на нас с некоторым подозрением.
— Что это значит? — спросила Вторая.
— Обозналася я, — скривила гримаску Настасья Филипповна. — Борщ будете?
Борщ мы «были». Точнее, в основном рубал оголодавший Маариф, хотя борщ был и вправду знатный: в белой китайской супнице посреди ярко-красного огненного океана томилась нога ягнёнка, вместо картофеля повар положил янтарную репу, которая, наверное, на вес золота в жаркой Аграбе, как и свёкла, которая тоже была вовсе не малиновой, а кроваво-красной. Цвет борщу придавал красный острый и сладкий перец, непонятного сорта морковь и специи. Вместо ржаного хлеба на блюде лежали пресные лепёшки, чеснок был такой же, как и у нас, только мельче, а к борщу Настасья Филипповна, за неимением свиного сала, потребляла зажаренные до хруста перепелиные крылышки.