— Чего тут знать-то? Батюшка мой, Илья Муромец, сроду был неграмотен, поскольку испокон веку крестьянином был. Крестьян кто грамоте-то обучает? Но к мудрости всегда имел величайшее почтение, и из набегов своих… из походов, то есть, завсегда привозил домой несколько книг, свитков или пергаментов. Говорил, что внукам достанется, которые поумнее него, сиволапого мужика, будут.
— И как, досталось?
— Внуков нет ещё. Высокоумная дочь, видишь, была у богатыря русского, да и ту он в капусту покрошил…
— Кстати, а почему?
— А не твоего ума дело, иноземная девица! — рассердилась дочь Ильи Муромца. — Тебя что больше занимает: узнать, как домой вернуться, или в моей жизни дыр нагрызть, как моли — в валенке?
Я повинилась:
— Прости, поляница, пустое любопытство. Так что там ты из книг узнала, про туарегов, про Магриб?
— Знать там мало, что есть, но точно одно: каждый житель этих земель — колдун. Малый ребенок идёт, верёвочку плетёт: знай, порчу наводит на кого-то. Раб с ведром воду нёс, да выплеснул на пороге чьего-то дома — проклятие, либо приворот. Пошлёт аменодаля поздравление в стихах султану Боруху, а тот и помрёт от чесотки спустя полгода, а не то — засуха погубит все посевы вокруг Аграбы. Потому с туарегами арабы стараются не связываться. Те, говорят, и после смерти встать могут и так отомстить, что вся семья вымрет — люто да страшно.
— Ничего подобного я не читала у себя.
— Так откуда? Смотри — прадед рассказывает деду, дед — отцу, отец — сыну, тот — внуку, внук — правнуку. А ты сравни, что прадед рассказывал с тем, что правнук знает, а? Хорошо, если половина — правда.
— У нас это называется игрой в испорченный телефон…
— Не знаю, что такое твой «ивон», но объясняю, почему вы, потомки дальние, ничего про нас не знаете, и верите всякой чепухе, а правда от вас уходит — так далеко, что отсель не видать.
— Да уж прямо!
— Хоть прямо, хоть криво. Ты вот скажи, сколько могучих богатырей было у князя Владимира Красно Солнышко?
— Трое, это все знают: Илья Муромец, Алёша Попович и Добрыня Никитич.
Поляница рассмеялась, да так, что у меня внутри черепа будто заскакали и запрыгали серебряные шарики.
— Я же говорю! Было из восемь, а Добрыня Никитич — так и вовсе не богатырского сословия, а полоняник силы великой, с сестрой которого Владимир… ну, ты поняла…
— Не может быть!
— Ещё как может.
— Тогда скажи, кто были эти восемь богатырей, — я заподозрила, что Полина-поляница меня попросту дразнит и обманывает. Сохранились же летописи! Я была возмущена вдвойне: и как любительница русской литературы, и как библиотекарь. Врёт же, ей-богу врёт!
— Да пожалуйста: Илья Муромец, Алёша Попович….
— Пока всё сходится.
— Микула Селянинович.
И тут я поняла, что правда: слышала же я про Микулу Селяниновича-то!
— Волхв Всеславич, Ставр Годинович, Никита Кожемяка, Дунай Иванович….
Ой, точно! И Ставра Годиновича, и Никиту Кожемяку помню ещё по сказкам Афанасьева! Стыд и позор тебе, Полина Устиновна — мне, в смысле.
— И, конечно, самый прекрасный в мире богатырь, перед которым даже девицы красные склоняются, признавая его красоту — Чурило Пленкович!
— А про этого я даже не знаю.
— Знаешь — не знаешь, увидишь — влюбишься.
— Да никогда.
Поляница рассмеялась. От ярости я даже перестала чувствовать мерзкий рыбный запах. И в голове прояснилось.
— Слушай, а что там происходит-то? — я перестала смотреть за приближением всадников-туарегов к нашему каравану, а зря. Вдруг им чего в голову взбредёт?
Взбрело, увы, не туарегам: Баба Яга, увидев болящих, тут же заставила Ибрагима спешиться и уложить одного бербера и двух арабов на телегу. Мой гроб, само собой, с неё сняли и поставили на песочек. Что лично я ощутила достаточно быстро: днём песок в пустыне раскаляется так сильно, что, если пройти по нему босиком, кожу на подошвах сожжёт буквально в уголь. Короче, начало припекать, но сделать я ничего не могла — труп, он и есть труп.
Тем временем бабка, достав откуда-то из потайного кармана склянки с живой и мёртвой водой, скоропалительно приводила раненых в чувство. Теоретически, она могла бы даже оживить тех двоих, которым Ибрагим отрубил головы, но зачем? Хватило и одного здорового «языка». Выздоровевшие воины вознесли хвалу Аллаху и отсыпали бабке денег, а вот араб из «львов пустыни» совсем не обрадовался, увидев замотанное лицо своего пленителя.
— Только не снимай с меня заживо кожу, о сын Иблиса! — взмолился он, увидев жестокий блеск в глазах Ибрагима.
— Ты выжил из ума, презренный? — удивился тот. — Я правоверный мусульманин, сын добродетели, не то, что ты — сын греха. Зачем вы гнались за этой почтенной женщиной, везущей своего почившего мужа в сопровождении сына и слуг на место его рождения?
— Они совсем не те, за кого себя выдают! — гневно взвизгнул пленный. — Старуха варила мыло для султана, мальчишка — его слух, огромный толстяк — банщик, военный — глава конвоя, а принц… Принц, по слухам, обесчестил половину гарема!