— Разуй глаза, сын лживой собаки! Где ты видишь тут толстяка или принца? А тот солдат, кривой на один глаз, никак не может быть сердаром: он, может, и опытен, но уж точно никогда не носил генеральского звания. О ты, лжец и отец лжи!
Ибрагим замахнулся на «льва», но опустил руку, видно, вспомнил, что негоже бить пленных.
— Что ж, не хочешь говорить правду — расскажешь её ведунам нашего барабанного отряда имошагов. Они умеют добывать масло из камня и песни из ветра.
— Аа-а-а-а! — в ужасе закричал пленник и лишился сознания. Ну я представляю — если соединить знания средневековых ядов и пыток с настойчивостью туарегов, в которой я уже имела возможность убедиться, не устоит даже Штирлиц. Лучше сразу признаться или откусить себе язык. Но у арабов это, вроде, не принято? Вот если бы дело происходило в Японии…
Тем временем, судя по покачиваниям гроба, меня опять водрузили на телегу, и мы продолжили путь — наш караван сам по себе, а туареги, понятно, из благодарности. Пленника привели в чувство пинком, и он плёлся, привязанный к моей телеге, пешком по песку. Не завидую.
— Далеко нам до Магриба-то? — задала я вопрос полянице, и та показала панораму: на горизонте, цепляясь минаретами за небо, стоял город, которого не было на моей карте мира — столица чернокнижников и магов Северной Африки, именем которого назвали потом земли от Атласских гор и дальше. Город-призрак, по легенде перенёсшийся вместе со всеми обитателями в мир джиннов, когда арабы огнём и мечом уничтожали туарегов и родственные им племена.
Но сейчас до исчезновения было рано: всё выше, колеблясь в жарком песчаном мареве, поднимались стены города Магриб — чёрные, полупрозрачные, отлитые из дымчатого стекла, которое не брали ни ядра, ни пушки. Всё больше показывалось островерхих крыш домов и полукруглых куполов мечетей и похоронных домов, всё больше голов в белых тюрбанах и наставленных на нас луков вырастало на стенах Магриба. И удивительно: у города были стены, но не было ворот!
— Почему у них нет ворот, Полина?
Мне ответила тишина.
— Поля?
Мимо. Поляница то ли утомилась отвечать на мои вопросы, то ли обиделась, то ли у неё появились другие дела. Мы уже почти вошли в ворота — проезжали под самой аркой — как раздался громовой голос:
— Мёртвые пусть лежат, живые пусть восстанут!
Ох! Я почувствовала, как какая-то сила будто вздёргивает меня вверх — как марионетку на верёвочках — и заставляет идти. Чужой узловатой рукой я сняла монеты с глаз, отряхнула с себя рыбью слизь и выбралась из гроба. Успев краем глаза увидеть, как рушится на землю Путята — очевидно, ведь «мёртвые должны лежать». Бабка сориентировалась моментально, у остальных отвисли челюсти:
— Дед-то мой ожил! — возопила Баба Яга и кинулась ко мне, обниматься. Меня б стошнило от запаха гнили, а она — ничего. Но потом я разглядела кусочки мха, которыми она дальновидно заткнула нос. Не Яга, а Анатолий Вассерман — тысяча кармашков со всяким полезным и бесполезным.
Ибрагим с воинами, скакавшие во главе каравана, этой эпической сцены, конечно, не видели. Но повернули обратно — на шум. И застали бабку, обнимавшую меня, то есть покойного магрибинца, и валяющийся на земле труп зомби… Труп зомби. Странно. Но как мне ещё описать сложившуюся ситуацию? Туареги, к их чести, мигом оценили обстановку, положили Путяту в мой же гроб, стараясь не удивляться кускам тухлой рыбы в нём («Традиция, — пояснил им Сэрв, — еда для покойника»). А я, как вполне себе живой член команды, почапала пешком, про себя проклиная все магические примочки этого мира.
И вот мы вступили на розовые мостовые волшебного города Магриб, над которым, как гласили легенды, солнце никогда не бывает в зените, чтобы не докучать местным жителям. Людей на улицах было мало, и, в целом, стояла тишина — не было слышно ни кузнечных молотков, ни зазываний брадобреев, ни крика детей. Подозрительная стояла тишина.
— Пригнись! — закричала мне прямо в ухо поляница. — Пригнись!
С максимально возможной для старческого тела прытью я отвесила Магрибу земной поклон. И не зря: если бы я этого не сделала, из моего глаза сейчас торчала бы стрела.
Ибрагим стоял и разглядывал стрелу, которая досталась ему абсолютно бесплатно. Впрочем, если бы он достал её из моей головы, она бы тоже ему обошлась в грош: помыть, да и всё. Рядом стоял Маариф, который тоже разглядывал стрелу, но с видом виноватым: прошляпил нападение.
Стрела была знатная: красного дерева, с золотой надписью по древку, белым оперением гуся и, кажется, позолоченным наконечником. Такой, знаете, сувенир из Гданьска, на котором написано «Любимой бабушке на память от Петрика». Но, судя по виду туарега, метательный снаряд был вовсе не сувенирным.
— Что за стрела? — проскрипела я старческим голосом с интонациями вредного деда, который требует виагры, а ему опять выписали парацетамол.