– К мэру. Пусть определит нас на постой в нормальный дом. Да хоть в тот изолятор, лишь бы спокойно переждать ночь.
– А что случилось?
Не успел Эспин ничего ответить, как Рохаган с Минтукав, перебивая друг друга, стали вновь упрашивать его остаться.
– Ничего нам не надо, ничего просить не будем, – обещали они, – только не уходи со двора – перед соседями же стыдно. Ещё скажут, что плохие мы хозяйки, гостей не уважили. Да и пусть узнают, что ты в нашем доме ночь провёл, может, пустят слух, что снял ты с нас грех. Глядишь, и осмелится кто из сульмарских мужиков к нам в дом зайти.
– А что за грех? – снова ничего не поняла я. – И как его снимать?
Эспин упорно молчал, зато снизу за спиной раздалось торжествующее:
– Всё, прижучили балбеса.
Я обернулась и увидела Зоркого. Хозяйки тоже заметили пса, а Минтукав и вовсе воскликнула:
– Говорящая собачка вернулась!
Ой, что тут началось… Рохаган попятилась в дом и Минтукав следом за ней, умоляя, чтобы собачка их не проклинала.
Как только дверь захлопнулась, я посмотрела на загривок Зоркого, но в густой шерсти так и не смогла разглядеть Брума. Только пробежавшись пальцами по шкурке, я таки нащупала упитанное тельце и тут же легонько сгребла его в ладонь и подняла руку.
– Что за неуважение? – негодовал Брум. – Не смей меня так хватать!
Я посадила его на рюкзак, что стоял рядом с Эспином, и сказала:
– Вот, иди в карман к своему покровителю, пусть он тебя уважает. Хватит уже эксплуатировать Зоркого и пугать людей.
Мой пёсик услышал своё имя и тут же подбежал ко мне и начал ластиться. Как только он сел у моих ног, я принялась чесать его за ухом, в то же время поглядывая на Эспина.
– Так что случилось? – снова спросила я. – Раз уж мы остались наедине, расскажи уже.
– Я же говорю, дикие суеверия, – не глядя мне в глаза, переминался он с ноги на ногу, то и дело посматривая куда-то вдаль, словно всерьёз намеревался выполнить своё обещание и уйти со двора.
– Ну так расскажи мне, что они от тебя хотели. Какой грех просили снять?
– Грех вдовства. Видишь ли, на этом острове считают, что смерть мужа ложится на жену грязным пятном. Это как печать проклятия. Пока она есть, никто не возьмёт вдову вновь замуж.
Ах вот оно что… Конечно, двум женщинам тяжело в одиночку вести хозяйство, это я понимаю. На счёт уже немолодой Рохаган сложно сказать, а вот Минтукав могла бы надеяться на появление нового ухажёра. Но грех вдовства все эти надежды перечёркивает. До чего же жалко этих женщин.
– И как же снять этот грех? – спросила я Эспина. – Что они тебе предложили?
– Случку, – басовито хохотнул Брум.
Я аж вздрогнула. Он серьёзно? Судя по смущённому виду Эспина – да. А Брум ещё тот хам. Слово-то какое подобрал. Он что, считает людей ещё одним подвидом животных?
– То есть, – в нерешительности начала я размышлять вслух, на всякий случай понизив голос, – это проклятие передаётся половым путём?
– Я же говорю, – нахмурился Эспин, – дикие суеверия.
Разве? По-моему, в них есть какой-то смысл. Заманить в свой дом путника, затащить его на нары за занавеской, одарить жаркой ночкой, а заодно какой-то потусторонней заразой. Поутру путник навсегда покинет Сульмар и унесёт с собой из города некое проклятие. А вдова может объявить себя исцелённой и начать ждать жениха, который поселится в её доме и несколько месяцев будет отрабатывать право стать её мужем.
Хм, теперь я понимаю Рохаган: если на неё не сыщется охотников жениться, то к молодой Минтукав ещё может пожаловать жених. Рохаган могла бы его эксплуатировать всю зиму и только по весне дала бы согласие на свадьбу. А потом Минтукав уйдёт жить в дом нового мужа. А Рохаган, что же, останется одна? Или у неё уже есть на примете ухажёр, да только он боится связываться с грешной вдовой? А тут Эспин так кстати подвернулся… Кажется, в Энфосе Пилвичана уже говорила что-то про развратных вдов Медвежьего острова. Выходит, это локальное сульмарское поверье и на Соболий остров оно не распространяется.
– И что ты ответил на их предложение? – всё же решила я узнать у Эспина.
– Что расплачиваться натурой за постой не собираюсь, – не без гордости ответил он.
– А мог бы просто сказать, что я твоя невеста, и ты не посмеешь мне изменять.
– Да? Что-то я об этом не подумал.
Не подумал? Забыл, как я спасала его от распутниц с китокомбината, как кричала им, что он мой жених? Забыл, как сам называл меня невестушкой и собирался поцеловать? Да что за день-то сегодня такой скверный!?
Всё, теперь я точно обиделась на Эспина. Почти разозлилась. Не сказав ему ни слова, я вошла в дом и плотно закрыла за собой дверь. Рохаган стояла возле окна и усиленно рылась в сундуке, Минтукав выставляла с полок на стол короба с припасами. На одной из тарелок уже лежали три шишки. Вспомнили, значит, о проклятии говорящей собачки.
При виде меня женщины замерли на месте, явно ожидая каких-то слов. И я заявила:
