В ожидании застолья, я повертела головой по сторонам, чтобы лучше разглядеть внутреннее убранство этого чума. Те же жерди и висящие на них шкуры с меховой одеждой и травяными корзинами. Те же табуретки из рогов, те же низенькие столики. А ещё круглый меховой ковёр с рисунком.
Его я приметила сразу, как только бросила взгляд на застеленную циновку рядом с собой. Серые куски меха перемежались с белыми, и в итоге получился замысловатый рисунок на тёмном фоне. По краям ковра бежали олени, почти такие же, как и на нагрудной сумке Эспина. А в центре запечатлелась странная фигура непонятного существа. Овальное тело, руки, ноги, на голове без шеи торчали уши наполовину стоячие, наполовину висячие.
Если бы мы сейчас находились в Сайшарынских горах, я бы решила, что на ковре запечатлён хухморчик, только весьма гигантский по сравнению с миниатюрными оленями. Но мы по-прежнему на Медвежьем острове, и кто знает, что хотела сказать этим ковром мастерица. Может это какой-то местный дух, охранитель очага? Надо будет потом спросить, а пока мне стало любопытно, что это за возня происходит снаружи.
Во дворе творилось неописуемое. Микальган тянул на аркане пойманного за рога оленя, а тот упирался изо всех сил. Я бы тоже упиралась, ведь перед чумом собрались мужчины с ножами в руках. Участь несчастного животного была предрешена. Его повалили на правый бок и занесли нож напротив сердца. Один точный удар, и кровь хлынула в услужливо подставленный котёл. Олень закатил глаза и больше не шевельнулся.
Не успела я прийти в себя от этого жуткого зрелища, а мужчины уже начали снимать с оленя шкуру, энергично просовывая кулаки между кожей и мясом.
Всё, больше я смотреть на это не могла. Скрывшись в чуме, я надеялась поскорее забыть страшную картину, когда животное с полными наивности глазами изловили его же хозяева и тут же передали смерти. Бедный олень, а ведь многие годы он верил людям.
Недолго я переживала об убитом животном, потому как вскоре переживать пришлось за саму себя. Молодой парень в потёртой парке занёс в чум котёл с кровью и подвесил его к цепи над костром. А потом в этот самый котёл женщины стали кидать куски мяса. Оленина будет вариться в крови? И это будут есть? Какой кошмар…
Я сидела тихо и старалась не привлекать к себе внимания. Может, про меня забудут и не станут угощать кровяным супом?
Пока варево бурлило и пенилось, я наблюдала за тем, что делают в чуме люди. Моё внимание тут же привлёк тот самый парень, что водружал котёл над очагом. Теперь он заносил в чум охапки хвороста и подкидывал ветки в костёр. Прибывший в чум Яломатке тут же приметил парня и начал его поучать:
– Что ты как немощная старуха? Быстрее шевелись, лентяй.
И парень шевелился, ещё активнее подкидывал ветки в огонь, помешивал варево, пока у котла его не сменила морщинистая жена Яломатке. А потом он принялся расставлять столики и табуретки, проверял, хорошо ли застелены циновки, на всех ли найдётся посуда. И всё равно Яломатке оставался недоволен:
– Лентяй, зря только тебя кормим. Смотри, отправлю тебя обратно в тундру. Ещё узнаешь, как был добр к тебе Яломатке, а ты этого не ценил.
А парень слушал и молчал, опустив плечи. Он продолжал подкидывать ветки и накрывать стол, а я не удержалась и вполголоса спросила у подсевшего ко мне Микальгана:
– Его что, тоже когда-то привели в стойбище за неуплату долга? Он что, кто-то вроде раба?
– Да нет, – весело усмехнулся Микальган. – Это Сулотынто, он пришёл в наш дом, чтобы отработать за мою сестру. Вон она.
Я посмотрела в сторону полога в противоположной стороне чума и увидела перед шкурой-занавеской девушку с роскошными толстыми косами, что спускались к талии по расшитой геометрическими орнаментами парке. Да, она и вправду хороша. Но неужели у несчастного парня совсем нет гордости, и ради невесты он готов терпеть всякие грубости от её отца? Собственно, об этом, хоть и в мягкой форме, я и спросила у Микальгана.
– Да нет, – снова рассмеялся он, – Это такой у нас обычай. Отец для вида ругает Сулотынто, испытывает его так. А Сулотынто молчит, потому что должен отцу показать, что не размазня он и не хлюпик, а всякие трудности выдержать готов. А раз не размазня он и работящий, за такого отец сестру с радостью отдаст и ещё семьдесят оленей в придачу. Вот Сулотынто и терпит, даже женскую работу выполняет.
– Варит?
– И хворост носит. У нас это только женщины делают. Вот если захочет парень в чей-то дом за невестой прийти, всегда собирает он охапку веток и идёт с ней в чум к отцу девушки – это знак такой, что он отрабатывать пришёл. И Сулотынто весной так же к моему отцу с хворостом пришёл, до сих пор отрабатывает – днём в чуме, ночью в стойбище.
– Сутки напролёт? – поразилась я. – Да ещё так долго?
– Да нет, разрешает ему отец изредка отдохнуть. Да и полгода ещё не долго. Жених за невесту может и два года отрабатывать. Но Сулотынто вряд ли так долго тут пробудет. Нравится он отцу, он его ещё несильно ругает.
