Два года терпеть оскорбления, носить хворост, готовить еду, выполнять женскую работу, чтобы заслужить руку красавицы и семьдесят оленей в придачу – да, это испытание только для сильных духом.
Пока я мысленно жалела Сулотынто, чум успел наполниться людьми, и настало время обеда. Каждому жена Яломатке разлила и подала миску кровяной суп с кусками мяса, а нам с Эспином с чего-то вдруг добавила ещё и куски лёгкого. От вида этого бордового варева тошнота начала подступать к горлу.
По правую руку от меня Микальган с аппетитом наворачивал суп, а по левую Эспин не спеша ложка за ложкой тоже ел угощения. Только меня не тянуло на гастрономические авантюры.
– Не обижай хозяев, ешь, – настойчиво, даже с угрозой шепнул мне Эспин.
Хорошо ему говорить, после вчерашнего кусочка сердца и медвежьей крови он морально готов испробовать этот кровяной суп. А вот я – нет.
– Что ты, тебе не нравится? – спросил Микальган.
– Прости, но я видела, как ты убил того оленя. Понимаешь? Ещё совсем недавно он был живой, а теперь в миске.
– Не переживай, – решил успокоить он меня, – олешек не мучился и не страдал – сразу умер. Мы всегда так режем, чтобы ему больно не было, и он легче в Верхний мир уходил. Кушай, вкусный суп получился.
Я ещё немного поколебалась и решила выловить ложкой кусочек мяса. Достав из рюкзака позади себя нож, я снова попыталась отрезать им кусок прямо у губ, на сей раз удачно. Оленина оказалась очень даже нежной, куда мягче той, что нам предложили в другом чумовище. Конечно, это же свежее мясо, а не высушенный, а затем сваренный кусок.
Только я морально настроилась на то, чтобы зачерпнуть ложкой варёную кровь, на глаза мне попалась маленькая девочка. Суп её не особо интересовал, ведь в руках у неё был небольшой блестящий шарик, который она постоянно обсасывала и тянула в рот. Не сразу до меня дошло, что это олений глаз. Какая мерзость… Уж лучше варёная кровь и лёгкие. А потом девочка надкусила оболочку глаза и стала высасывать его содержимое. Всё, сейчас мне точно станет дурно и кусок мяса попросится назад…
Не успела я подняться с места, чтобы выбежать из чума, как люди начали суетливо озираться и смотреть куда-то вниз, а девочка застыла, словно статуя, и уставилась в одну точку. Я смогла проследить за направлением её взгляда и увидела, как на столике стоит Брум и тянет к ней ручки:
– Где второй глаз? Я знаю, что он у тебя. Дай, дай!
После таких требовательных команд от никогда не видимого ею создания, девочка заверещала и кинулась к матери. А молодая женщина с не меньшим ужасом уставилась на Брума и тоже замерла, не зная, как реагировать на появление хухморчика. И тут по чуму пронёсся тревожный шепоток:
– Вот он, смотри…
– Меховой говорун…
– Меховой говорун вернулся…
Говорун? Вернулся? А ведь это говорили исключительно люди в летах. Что же это получается, Брума здесь знают, уже видели раньше? Неужели пятнадцать лет назад, когда он искал дорогу с затёртой льдами шхуны домой? Значит, на меховом ковре запечатлён именно Брум, а не какой-нибудь дух. Или хухморчика приняли за что-то сверхъестественное? Иначе, что это все так притихли?
– Меховой говорун, – наклонилась к Бруму хозяйка чума и доверительно произнесла, – как же давно ты нас покинул. За что на нас обиделся? Мы ведь тебя кормили самыми лучшими кусочками лёгких, самым лучшим мозгом в косточке. Что же тебе не понравилось? Мы всё сделаем, только возвращайся к нам.
А Брум чуть ли не окрысился на заискивающие речи жены Яломатке:
– Я не пойду опять в ваше рукодельное рабство. Не буду больше плести корзины из крапивы. Не буду шить шкуры костяными иглами и оленьими жилами!
– Но ведь у тебя такие маленькие ручки, ты ими делаешь такие аккуратные стежки и узелочки, что просто загляденье. Ну, сшей нам ещё одну шапку или ковёр, а я тебе за это ещё два оленьих глаза дам.
Поверить не могу: хозяйка готова забить оленя только ради его глаз, чтобы отдать их Бруму? Неужели он и вправду такой драгоценный швец?
– Нет, не продамся я за два глаза, – начал упираться Брум. – Вон, у меня есть своя бестолочь, она меня и сараной, и шишками, и грибами, и рыбьими глазами кормит и ничего в ответ не требует. Нет, она хоть и с придурью и всё рвётся к Ледяной звезде, но лучше я с ней останусь.
Ах ты мой белый пушистик! Хранит мне верность – так приятно. Так бы и защекотала, но оставим это на потом. Лишь бы сейчас семья Яломатке не обиделась на несговорчивого Брума, а заодно и на нас с Эспином.
А никто и не думал обижаться. Пока старшее поколение объясняло молодёжи, что за странное существо пожаловало в их чум вместе с гостями, Брум бесцеремонно подобрался к моей миске и начал тянуть из неё куски оленьего лёгкого.
– Сама не ешь, так другим дай, – причмокивая, говорил он, – какая вкуснятина. Вот чего мне не хватало все эти годы.
– Что же ты тогда сбежал, если тут вкусно кормят?
