Брум опасливо оглянулся в сторону кочевников и убедился, что молодые люди внимательно разглядывают меховой ковёр с его изображением, а старшие параллельно рассказывают им о появлении мехового говоруна в стойбище пятнадцать лет назад. Всё, никто на Брума пока внимания не обращал, и потому он доверительно поведал мне:
– Слышала, как они меня называют? Я для этих оленеводов-охотников меховой говорун. А знаешь, что они делают с пушным зверем? Они бьют его в лесу всю зиму, а потом отдают часть сборщику пушнины в качестве налога. А с другой половины шьют всякие вещи и частично выменивают их в городе на припасы. Живут они промыслом. А я, значит, для них меховой говорун. Вот смотрю в их хитрющие глаза и вижу, как с меня хотят содрать шкуру.
– Знаешь, – высказала я свои сомнения, – мне кажется, с одного тебя даже варежка не получится.
– Что! – вознегодовал хухморчик? – Из меня получится самая лучшая варежка! Самая тёплая и мягкая. Такая варежка будет греть зимой и приятно холодить летом.
– Кто летом носит варежки? – доев свою порцию супа, апатично спросил Эспин.
– Не знаю, но из меня бы варежку точно носили. Я крайне ценный меховой говорун, ценнее всяких горнаков. Понял? А теперь даже не смей сомневаться в совершенстве моей шёрстки!
Пока Брум окончательно не разошёлся и не стал уверять нас, что императорская мантия из шкурок горнаков просто жалкая тряпка по сравнению с мантией из разноцветных хухморчиков, я скормила ему последний кусочек лёгкого, доела кусок оленины и отложила миску. Всё мой долг как гостьи выполнен – кровяной суп съеден без остатка. Ну почти, если не считать нескольких сгустков крови на дне, но Брум и их прибрал себе.
А потом начались уговоры: все женщины обступили столик, где стоял Брум, и начали его умолять помочь им с шитьём, хоть немножко, хотя бы на один вечер. А потом уговоры плавно перетекли на меня: теперь хозяйка и её дочери с племянницами просили, чтобы я уговорила хухморчика показать им своё швейное мастерство.
– Такой сложный рисунок надо на новом ковре расшить, – жаловалась хозяйка, – а девки ленятся и халтурят, не хотят аккуратно каждую загогулину прошивать. А меховой говорун умеет такие сложные узоры на раз делать. Попроси его нам помочь. А мы тебе за это в дорогу сушёной оленины дадим. И ножны на поясе. И бусы из камешков. Только уговори его нам помочь, а?
Я невольно глянула на Эспина и поняла, что его больше всего тревожит. Кусок оленины – он бы очень пригодился нам в дороге. Мы же минимизируем затраты сырья, как любит изъясняться Эспин. Значит, надо исхитриться и найти подход к хухморчику.
– Брум, – начала я издалека, – а хочешь, на каждом привале я буду ловить в речке или ручье рыбу? Ты же любишь рыбьи глаза? А у нас и крючки с леской есть, нам их ещё в Сульмаре подарили.
– Ну, и лови, – без всякого энтузиазма отозвался он. – Ты же это в первую очередь для себя будешь делать, а мне только объедки отдашь.
– Ну, хочешь, забирай целую рыбу.
– И кишочки? – с явной надеждой в голосе спросил он.
Фу, ну что за извращенец?
– Хорошо, – стараясь скрыть отвращение, сказала я. – забирай внутренности.
Всё, сделка свершилась, и Брум нехотя заполз на ладонь хозяйки чума. А потом я, как и прочие обитатели жилища, с интересом наблюдала за притягательным действом: младшая дочь Яломатке вырезала разноцветные кусочки меха, а Брум их друг к другу пришивал. Правда, перед этим он заставил меня порыться в рюкзаке, где я к собственному удивлению нашла черные нитки с иголками – те самые, что я невольно везла из Флесмера в своём багаже.
– Опять ты их ко мне положил.
– Конечно, – берясь за иголку, отозвался он, – я так и знал, что рано или поздно ты продашь меня за кусок мяса.
– Но это же не навсегда, – даже не стала я отрицать, – только до завтрашнего дня.
– Ладно, так и быть, поверю. Но утром я и пальцем не притронусь к шитью.
На том и порешили. Я с любопытством следила, как сестра Микальгана искусно отрезает ножом от только что пришитого Брумом кусочка меха всё лишнее, и в итоге шкурка превращается в фигурку белого оленя. А потом Брум пришил к ней большой серый кусок фона, от него сестра Микальгана тоже отрезала всё лишнее, и Брум снова пришил к краю белую шкурку, чтобы девушка и из неё вырезала оленя.
Какая интересная техника. Теперь понятно, как была сшита нагрудная сумка Эспина. А я-то гадала, как это мастерицы всё так верно рассчитывают и с точностью до миллиметра кроят все кусочки рисунка. Нет, оказалось, что они корректируют свою работу на ходу. Рационально. Но я бы и так тоже не смогла. Вон и Брум мучается, проталкивает иглу через толстую оленью кожу. И что это он говорил про костяные иглы и нити из жил? Ничего подобного, в чуме имелись вполне привычные катушки нитей и стальные иглы. Видимо, за последние годы, что здесь не было Брума, быт кочевников изменился в лучшую сторону, и промтовары из сульмарского магазина стали им куда доступнее.
