– Ты угадала, – рассмеялась царица, – я хочу поговорить с тобой не о розах и лилиях. Впрочем, их аромат чудесен.
– Да.
Я ждала и ни о чем не спрашивала, зная, что она сама заговорит, когда сочтет нужным.
Мы молча шли по садовой дорожке, и наконец она промолвила:
– Ты считаешь необычной страну, в которой правят женщины, а не мужчины.
Она утверждала, а не спрашивала, поэтому я ничего не ответила.
«Да, ты знаешь, что для меня это необычно – и чудесно. Что же ты хочешь сказать?»
– Тысячу лет Савой правили царицы. Корона переходила от матери к дочери, от тетки к племяннице, от сестры к сестре. И вот эту ношу возложили на меня. Я думала, что хорошо выполняю свой долг. Лишь одно не удалось мне. Смотри, какие чудесные цветы! Как они называются?
– Гиацинты, – ответила я, – их привезли сюда из Ахеи. В этом году они цвели дольше обычного, наверное, чтобы приветствовать царицу Савскую.
– И они ждали, пока я приду полюбоваться ими? – Улыбнувшись, царица наклонилась к цветам, обнимая ладонями пышные цветки. – Такой сладкий запах. Может даже показаться чересчур сладким. Так вот. Насколько я могу судить, я правлю хорошо, но… – Она остановилась и посмотрела мне в лицо, открыто, как равной. – Но у меня нет наследницы, Ваалит. Нет царицы, которая займет после меня трон и увенчает голову короной, когда я вернусь во прах. Моя дочка умерла в родах, а моя внучка не прожила и нескольких мгновений. Мой ближайший родственник, дитя сестры, не может править.
– Почему не может править? – Я на миг задумалась. – Дитя твоей сестры – не дочь.
– Да, это сын, мой племянник. И, даже будь он девочкой, я не хотела бы видеть его на престоле.
– Он был бы плохим правителем?
– Увы, да, – вздохнула царица, – ведь Рахбарин чист, как дождевая вода, и добр, как родник в пустыне. А для царицы – или царя – нет худших пороков. Но как царская правая рука он незаменим. Он хранит для меня трон в мое отсутствие. Поэтому я уверена, что, вернувшись, найду все в целости и сохранности.
– Ты настолько ему доверяешь?
– Он дал слово. Поэтому я знаю, что на трон никто не посягнет. А если посягнет, он отдаст жизнь, защищая его.
– Значит, ты действительно очень доверяешь ему, – заметила я.
Мы продолжали гулять по саду, и я ждала, но царица больше не говорила ни о своей стране, ни о короне, ни о сыне своей сестры. Если она чего-то и хотела от меня, то пока молчала об этом.
Вернувшись после этого в свою комнату, я вынула из шкатулки слоновой кости серебряное зеркальце. Глядя в него, я перебирала в памяти слова царицы Савской. Я не сомневалась, что у нее есть причины хвалить передо мной племянника. И, тщательно обдумав все сказанное, я решила, что разгадала, в чем тут дело.
Она создавала у меня хорошее впечатление о царевиче Рахбарине, потому что хотела, чтобы я вышла за него замуж. И, прежде чем попросить у отца моей руки, она намеревалась заручиться моей готовностью. Я смотрела в отражение своих глаз в серебряном диске и видела лишь сияние.
Выдать дочь царя Соломона за сына сестры царицы Савской… Они стали бы достойными родителями для девочки, которую провозгласили бы наследницей Савского трона. Да, возможно, царица планировала именно это.
Или она придумала нечто другое? Ведь она не была глупа, и даже глупец мог бы заметить, что в роду моего отца появлялись на свет лишь сыновья. У царя Давида, отца моего отца, родилось много сыновей и мало дочерей. У моего отца, царя Соломона, больше дюжины сыновей и лишь одна дочь. Или царица Юга рассчитывала, что ее собственная династия, порождающая девочек, окажется сильнее, чем кровь Давида?
«И она думает, что я спокойно выйду замуж в той стране, где прикажут, пусть даже приказ исходит от нее?» Что ж, я, дочь своего отца, почти не имела выбора. Могла ли царица Савская предложить мне нечто большее? И что из добродетелей этого царевича, воспеваемых царицей Билкис, было правдой без прикрас, а что – позолотой, прикрывавшей менее достойные черты?
Я была не так глупа, чтобы поверить всем рассказам об этом мужчине, услышанным от попавшей в отчаянное положение царицы, к тому же от ослепленной любовью тетушки. Но поступки содержали больше правды, чем слова. Каким бы ни был сын ее сестры, именно его оставили охранять трон на время отсутствия царицы.
Сам по себе этот факт говорил о нем больше, чем все преувеличенные похвалы. Устав вглядываться в собственные глаза, я отложила серебряное зеркальце и встала у окна, опершись о подоконник. Мой взгляд, скользнув по крышам Иерусалима, устремился мимо домов и храмов, мимо толстых стен, на юг. Конечно, я ничего не увидела, кроме огней на вышках дозорных и тени, отбрасываемой городскими стенами. Даже в ясный день Сава лежала далеко за горизонтом.
В южном небе горело созвездие Кесиль. «Рахбарин», – произнесла я, пытаясь распробовать это чужеземное имя, испытать его вкус на своем языке. Я не могла представить себе лицо человека, соответствующее этой веренице звуков, но почему-то это и не имело значения…
Я смотрела на Кесиль, пока не замерзли ноги, – мне показалось, что это знак, и я отправилась спать.
