Наследница царицы Савской полностью

Я надеялась, что ко мне придут сны. Они нашептывают истину в уши спящих людей. Я надеялась, что мне будет дарована уверенность. Но, сколько я ни призывала сон, он не приходил, и я долго лежала, глядя, как поднимается луна в открытом окне. В конце концов, когда она поднялась высоко и удлинились тени под крышами, отсвечивающими перламутром, я оставила свои попытки. Раз сон не приходил, я решила не тратить время, гоняясь за его иллюзиями. К тому же луна звала меня.

Я встала, разгоряченная, и выскользнула из кровати, стянула с нее мокрую от пота простыню и расстелила ее на полу. Как и много раз до этого, я подняла руки к своим непослушным волосам и расплела косу, которую мне заплетали на ночь. Обнаженная, я вышла на балкон царицы Мелхолы.

Там я стояла в холодном лунном свете и смотрела на Иерусалим. Передо мной высоко-высоко поднялась луна, белая, как жемчужина, заливая светом город. Днем Иерусалим сиял золотом в лучах солнца. Ночью блестел, как серебро, в бледном лунном свете.

Я смотрела на крыши домов – скопление плоских темных пятен, между которыми вились городские улицы, черные, как дно колодца. Стояла глубокая ночь, но кое-где виднелись огоньки светильников. У дальних городских ворот пылали факелы.

Иерусалим. Сокровище царя Соломона.

Город Господа, богатый и могущественный. Лев, спящий в лунном сиянии.

Пока я стояла там, тени удлинились. Прохладный ночной ветерок нежно обвевал мою кожу. Один за другим гасли маленькие яркие светильники.

Один за другим гасли огоньки, везде затухало пламя, пока не осталась лишь темнота, черная и холодная, как дно колодца. Холодная безлунная ночь. Я стояла одна в этой полной опасностей темноте. Исчезли даже звезды. Я осталась одна против холода и темноты, и не было передо мной тропки, на которую могли ступить мои беспокойные ноги.

Темно, и нет пути. И все же мне следовало набраться смелости и шагнуть в эту ночь или навсегда застыть в тени. Я сделала шаг, и темнота окутала мою кожу, как вода. Темнота захлестывала меня, я пыталась бороться с течением, холодным как лед, чтобы добраться до более глубоких темных вод. И, когда я шла сквозь эту черную толщу, упрямо и осторожно делая шаг за шагом, медленно начал разгораться серебристый свет. Тепло окутало мое тело, словно материнская ласка.

Я пыталась найти источник серебряного света, но не было ни солнца, ни луны. Наконец я посмотрела на себя и увидела, что нежное сияние исходит от моей собственной кожи, освещая безбрежную ночь, сомкнувшуюся вокруг меня, помогая мне идти вперед и согревая…

Лишь проснувшись, я поняла, что это был сон. Лунный свет навеял мне сны, и я задремала, опираясь о каменную стену балкона. У меня затекло тело, стало холодно, глаза после сна болели, словно в них попал песок. Я выпрямилась и потянулась, снова взглянув на Иерусалим, и увидела, что ночь закончилась, а из-за восточных холмов поднимается золотое солнце. Крыши внизу сияли, как жемчужины в мягком утреннем свете. От ночи остались лишь голубые тени на улицах города и тьма, рассеивающаяся на востоке.

Я посмотрела на большие, окованные медью ворота в городской стене. Там угасало пламя факелов, растворяясь в рассвете, – словно старик, жмурящийся от света, закрывал глаза.

Эта ночь что-то перевернула во мне, изменила мой взгляд на мир. С моих глаз словно бы соскользнул какой-то покров, и я уже не смотрела на жизнь по-детски.

Я всегда была любимым ребенком отца и принимала этот статус как свой законный. Ведь я же была его единственной дочерью и единственной ниточкой, связывавшей его с возлюбленной, моей матерью Ависагой, разве не так? Теперь я начала внимательнее присматриваться к этой ниточке и увидела, что для неосторожных людей царская милость становится ловушкой. Ведь Соломон был не только моим отцом, но и моим царем, а у царей даже мимолетный взгляд тяжелее камня.

И, лишь когда он отвел от меня свой взгляд, лишь когда он устремил его на царицу Савскую, я поняла, как изнемогала под этой ношей.