Конечно, я знала, что мой брат Ровоам ненавидит меня. Но он родился алчным. Весь мир лежал у его ног, а ему все равно было мало. Другим моим братьям я была забавой или головной болью – в зависимости от их возраста и характера. Младшим братикам я служила товаркой по играм. По крайней мере, могу сказать в свою пользу, что никогда не пренебрегала своим долгом перед младшими братьями.
Однако даже те из моих братьев, которые благосклонно смотрели на меня, завидовали тому, что львиная доля отцовской любви достается мне. Теперь я ясно увидела их негодование, но ничего не могла поделать, да и не считала себя виноватой. И это негодование, словно присыпанные золой тлеющие угли, ожидало лишь трута, чтобы вспыхнуть пламенем вражды. Случись что, мои братья не вступятся за меня, я не найду среди них союзника.
И никто из многочисленных отцовских жен меня не поддержит. Мои мачехи тоже считали меня избалованной куклой, любимой царской дочерью. Мне доставалась благосклонность, которой они хотели для собственных детей. Будь у меня сестры, возможно, они бы разделили со мной тяжесть, под которой я изнемогала в одиночестве. Но жены царя Соломона рожали сыновей. Многие назвали бы его самым удачливым в мире человеком. Конечно, царю нужны сыновья, но слишком много сыновей – это беда в доме и за его пределами. Хотя Ровоама провозгласили наследником еще при рождении, хотя он с самого первого своего вздоха был предназначен для того, чтобы стать царем, его единокровные братья смотрели на него холодно и оценивающе. Наблюдали за ним и мачехи, завистливо и жадно. Они беспокоились за будущее собственных сыновей. Один неверный шаг – и эта стая, набросившись на царевича, разорвет его.
Мысль об этом не давала покоя царице Нааме. Ей предстояло прожить еще много лет, прежде чем ее сына увенчает корона Израиля и Иудеи. Ее изо дня в день часами изводила тревога о том, не оступится ли царевич Ровоам, идя по лезвию ножа к обещанному трону.
Теперь я осознала правду, которую давно чувствовало мое сердце: нельзя призвать покой в чертоги из слоновой кости, нельзя удержать любовь цепями из золота, украшенными самоцветами.
А от честолюбия мир и покой ускользают так же быстро, как ласточки, улетающие от урагана.
Я поделилась этим с царицей Савской, когда мы однажды катались верхом на равнине за иерусалимскими холмами.
– Боюсь, я слишком честолюбива, чтобы быть счастливой. Я стала… – я пожала плечами, ища подходящего слова, – беспокойной. Я знаю, другие девушки хотят лишь выйти замуж и родить детей, но мне нужно большее.
– Что же?
– Я не знаю. Что я могу? Я хотела бы… Я хотела бы родиться мальчиком. Из меня получился бы лучший царь, чем из Ровоама!
Я не сдержалась, хотя и не собиралась так далеко заходить в своих речах.
– Да, из тебя получился бы хороший правитель, дитя, – засмеялась царица, – и не стыдись своих слов. Для тебя глупо было бы не знать себе цену. И даже для честолюбия приходит срок. Что же касается твоего беспокойства – твое детство уже позади. Скоро ты станешь настоящей женщиной. Мы, женщины, все словно фениксы. – Увидев, что я не поняла, она спросила: – Ты что, не знаешь о фениксе, огненной птице?
Я покачала головой, и царица улыбнулась.
– Огненная птица – чудесное существо из солнечного света и облаков. Ее хрустальные глаза могут видеть прошлое и будущее. Феникс живет тысячу лет, а когда стареет, делает себе ложе из благовоний, погребальный костер из ладана, сандалового дерева и кедра. А потом она сгорает и возрождается из пепла. И живет еще тысячу лет.
– Она?
– Конечно. А разве может огненная птица быть самцом? Нет, она сама себе мать и дочь, вечно одинаковая и всегда меняющаяся.
– Как луна.
– Да, хотя феникс – солнечное создание. Слышишь? Собаки подняли дичь. Скорей!
И она пустила своего коня галопом, оставляя за мной выбор – догонять ее или нет.
Сказка царицы Савской об огненной птице захватила мои разум и душу, хотя я тогда и не поняла почему. В ту ночь мне снилась огненная птица.
