Я представила, как отец корпит над этой описью, въедливо записывая все до девяносто седьмого года. А потом ему надоело. Он хотел сделать все по справедливости, подходил к этому со всей ответственностью, он хотел проявить справедливость в вопросах наследства и продержался до девяносто седьмого года, когда махнул рукой. Я представляла, как отец старательно корпит над описью. Деньги, выделенные мне, когда мы с мужем купили наш первый дом. Деньги, выделенные на жилье моим сестрам. Деньги, которые получил Борд. Наверное, сначала отец хотел поделить все поровну, думаю, таким образом он выплачивал нам компенсацию – мне и Борду за то, как обошелся с нами в детстве. Он собирался передать все свое немаленькое состояние, заработанное тяжелым трудом, всем четверым, так, чтобы доли были равными, и делал это ради справедливости и потому, что иначе поползли бы слухи. Слухи о тех глупостях, которые отец натворил в молодости, когда был молодым отцом, и которые не исправишь, с воспоминаниями о которых ему приходилось жить. Вот только как он жил? Ему, наверное, пришлось нелегко, в этом была трагедия моего отца и его судьба. Отец совершил роковую ошибку и потом долгие годы жил в страхе разоблачения. Отец жил и боялся своей старшей дочери, бросал на нее быстрые испуганные взгляды, а после того, как ей исполнилось семь, не прикасался к ней. После того как его старшей дочери исполнилось семь, она превратилась в запретный плод, и отец прекратил дотрагиваться до нее, потому что теперь, когда ей исполнилось семь, она понимала намного больше, потому что она превратилась в живого и разговорчивого ребенка и могла проговориться. Отец прекратил все отношения со своей старшей дочкой, он больше не брал ее кататься на машине, как делал, когда ей было пять и шесть, желая разгрузить ее мать, свою жену. У той и так было чересчур много детей – непослушный сын всего на год старше старшей дочки и двое совсем маленьких – новорожденная девочка и двухлетка. Чтобы помочь жене, отец брал свою старшую дочку в поездки: он разъезжал по стране с командировками и осматривал земельные участки. Отец и его старшая дочь ночевали в отелях, а как же чудесно жить в отеле, перед ужином в отеле всегда надо немного полежать в кровати, предварительно задернув шторы, – так говорил отец, уж он-то знал, как правильно вести себя в отеле. А когда они в отеле не останавливались, то постель можно было устроить прямо в лесу, – так говорил отец, а уж он-то много чего знал. Но потом его старшей дочери исполнилось семь, и однажды, сидя рядом с отцом в машине, она спросила, спал ли тот когда-нибудь с негритянкой. Отец пришел в ярость, – это дочка поняла, она не поняла почему, но видела, что он разволновался. «Не смей спрашивать о таких вещах! – сердито прикрикнул отец. – О таких вещах не говорят!» Наверное, тогда, в середине шестидесятых, он боялся, что девочка начнет вслух болтать о таких вещах на мещанской улице, где они жили. Если дочка задает подобные вопросы ему, то на что способна в школе, когда рядом посторонние? У отца возникли трудности, и эти трудности возникли из-за дочери, что же ему делать? Как же, наверное, он мучился, с каким страхом вынужден был жить. Он почти перестал бывать дома, загружал себя работой, приходил поздно вечером, надеясь на лучшее. Он опасливо поглядывал на свою старшую дочь, но, к счастью, та вела себя как ни в чем не бывало. Или нет? Старшая дочь делала уроки, играла с подружками, брала уроки игры на фортепиано и занималась балетом, – разве это не означает, что все в порядке? К счастью, так продолжалось очень долго, значит, возможно, все забыто, возможно, ему пора расслабиться и оставить случившееся позади? Шли годы, время – наш друг, и через сотню лет все забудется, однако потом старшая дочь начала писать какие-то странные стихи. Она отправляла их в газету, и стихи печатали. Старшая дочь начала писать странные пьесы, которые потом ставились в школе, а посмотреть на них приходило много зрителей. В каком же, наверное, ужасе жил отец, как бесконечно боялся своей непредсказуемой старшей дочери. Они – мать и отец – явились однажды на такой спектакль. Он проходил в школьном спортивном зале, и поставила его их старшая дочь. Не пойти они не могли, ведь другие родители ходили, родители детей, игравших в спектакле, который придумала и поставила их старшая дочь, да и их младшие дочки тоже в нем участвовали, так что пришлось идти, хотя они наверняка предпочли бы не ходить. Скованный страхом, отец смотрел на сцену и ждал, когда что-нибудь выдаст его тайну, бедный… Однажды после такого спектакля, вечером, когда старшая дочь уже легла, когда она лежала в кровати, но не спала, гордая, потому что ей самой казалось, что она добилась успеха, родители сидели на кухне. И отец с матерью обсуждали спектакль – дверь в комнату была открыта, поэтому, возможно, он хотел, чтобы старшая дочь его услышала, но, может быть, они думали, будто она уже спит? Отец сказал матери, будто отец кого-то из одноклассников спросил: «Мы что, в ночной клуб пришли?»
