Наследство полностью

Астрид пыталась восстановить справедливость. Так как Борду не досталась дача и наследственный аванс он получил меньший по сравнению с остальными, Астрид решила возместить его утраты. Само по себе это достойно похвалы. Или так и должно быть?

Однако для меня это ничего не меняло, то, о чем они никогда не говорили, они по-прежнему отрицали и не желали обсуждать.

Ждала ли я, что они упомянут об этом в письме о наследстве?

Нет.

Но меня выводило из себя то, что они обращались ко мне так, словно не слышали сказанного мной тогда, у аудитора. Одно дело – не верить мне, и совершенно другое – вести себя так, словно я вообще ничего не говорила, словно встречи у аудитора вообще не было. «Надеемся, что тем самым мы оставим разногласия в прошлом и устремим наши взгляды в будущее».

Оставить разногласия в прошлом я не могла. Дочь никогда не забывает. Когда намочишь брюки, их достаточно снять и повесить сушиться, а когда они высохнут – ты их наденешь и обо всем забудешь. Но здесь все иначе! Ничего не высохло!

Отвечать я не стала. Моя папка была мне не нужна.

Борд написал им ответ. Он снова напомнил о том, из-за чего, собственно, начался спор. И что ему нужны не деньги. Он предпочел бы получить во владение долю дачи, куда он и его дети могли бы приезжать. И очевидно, что ему отказали. Однако так как в завещании указывалось, что все получат равные доли, он предполагал, что нам с ним возместят реальную рыночную стоимость дач. Пока этого не произошло. Борд подчеркнул, что если бы наследственный аванс был выплачен до первого января, когда сбор на наследство был отменен, то им пришлось бы рассчитать реальную стоимость дохода.

«Вполне возможно, что я как истец и не выиграю судебную тяжбу по этому делу, – писал он, – однако сути дела это не меняет. Это не иск одного делового партнера к другому, а дело о взаимоотношениях матери и ее четверых детей и внуков, и речь здесь идет о том, чтобы действовать по справедливости и с достоинством». Борд написал, что не станет оспаривать принятое решение в суде и что отказывается от места в совете правления.

Наверное, отец хоть немного любил меня? И боялся он не только за свою собственную жизнь и свое будущее, но – чуть-чуть – и за меня тоже? Мать показала ему мой дневник, а отец выскочил из дома и напился, потому что думал, что я обречена?

Человеком быть тяжело.

Здесь он был прав – и каких мучений стоило ему в этом убедиться.

Кроме этого признания, от отца мне было нечего ждать.

Человеку не удалось бы избавиться от этой невозможной тяжести и при этом сохранить отношения со всеми.

Отцу пришлось выбирать, и он выбрал всех, кроме меня.

В Сан-Себастьяне наступила ранняя весна. Работалось мне замечательно. В конце дня, после трудов праведных, я проходила пешком милю по побережью, обдумывала сделанное, и мысли мои были далеко от всего, что случилось дома. Дойдя до конца пляжа, я садилась в кафе и заказывала пиво. Солнце медленно ползло вниз, и, пока оно не скрывалось в море, на улице было тепло. Я наслаждалась солнцем, пивом, тем, что я не дома, и умиротворением. А потом Астрид прислала сообщение. «Дорогая Бергльот. Надеюсь, у тебя все хорошо. За последнее время столько всего произошло, и нам всем пришлось нелегко. Маме лучше. Она занимается продажей дома. По-моему, самое худшее для нее уже позади. Я постоянно думаю о тебе, Тале и всех остальных. Я не знаю, как ты, и мне от этого тяжело. Очень хочу побыстрее с тобой поговорить. Может, позвонишь мне, когда выдастся минутка? Астрид».