— Манефа! — Он встал, опираясь рукой на спинку кровати. — Вы такая славная, такая милая… — Кедров дотянулся до ее руки, прижал к лицу.
— Ну вот еще! — Она выдернула руку и, не прощаясь, вышла.
Бежала по коридору с отчаянным лицом. Выйдя из госпиталя на шумную, оживленную улицу, оглядела светло-голубое высокое небо над городом. Взгляд ее на минуту задержался на далеком куполе, остро блеснувшем на солнце еще не погибшей каплей позолоты. А в ушах вдруг зазвучало далеким и полузабытым колокольным звоном: «Вы такая славная, такая милая…»
В кровь кусая полные красивые губы, она ругала себя самыми последними словами за то, что не попрощалась с Кедровым. Ей представилось, что она больше не увидит его и не скажет того, что хотела бы сказать.
В «академический» свой час Надя закрылась в кабинете, чтобы просмотреть новые номера медицинских журналов, какие удалось в этом году выписать. Кто-то ей говорил о статье академика Петрова, известного хирурга. Но статью она не нашла, видно, проглядела в предыдущих номерах «Хирургии». Надеялась найти подробности о нашумевшей работе «Биотерапия злокачественных опухолей», но ничего подобного в журналах не оказалось. С интересом набросилась на статью профессора Джанелидзе о бронхиальных свищах огнестрельного происхождения. Он прооперировал более тридцати раненых с бронхиальными свищами. У двадцати восьми из них свищи закрылись. Прочитала статью залпом. Отложила журнал, задумалась, вспоминая, как однажды ассистировала ему в Военно-медицинской академии, какое-то время работавшей в Новограде. Один вид этого плотного, крепкого и подвижного человека с аккуратно подстриженной бородкой, с карими глазами вызывал невольный трепет. Да чего уж скрывать, он был просто красив.
Конечно, грудная хирургия не Надина специальность, но она тогда с удивлением следила за тонкой, ювелирной работой знаменитого хирурга. Мелькнула досадливая мысль: а она, кажется, не успела научиться этой ювелирности. Но тут же другая мысль овладела ею. Инвалиды… Она и сама выделила их в отдельную карточку, однако не догадалась каждого, кто нуждается, определить на долечивание. Военкомат и райсобес должны помочь ей. Если в госпитале не удалось сделать раненого возможно более полноценным работником, то разве простительно навсегда смириться с этим?
Вот и еще одна линия ее работы вырисовывалась точно и ясно: инвалиды. Обследование и долечивание. И тут она вспомнила о Кедрове и почувствовала, как лицу стало жарко. «Куда он мог исчезнуть, ума не приложу, — подумала она. — Или передоверилась полковнику Вишнякову, а тот рукой махнул на мои просьбы? Но брат-то, брат почему молчит, если ему что-то известно о Кедрове?» И записала как неотложное: «Во что бы то ни стало разузнать, где Кедров».
Когда кончалось ее «академическое» время, Надя определяла, не глядя на часы. Сама не зная почему, она начинала волноваться. Отходили в сторону учебники и журналы, и она была уже во власти сегодняшних дел.
У амбулатории — ее постепенно привыкли звать поликлиникой — уже ждали больные. Это к ней. Надя сегодня будет вести прием. Но не в поликлинику пошла она вначале, а задами, лесом, своей любимой тропкой прошла к стационару, чтобы убедиться, работают ли плотники. Еще издали услышала шарканье пил по дереву, мягкое, с тонким звоном чмоканье топоров, короткие удары молотков по гвоздям. Работают!
Вдоль стены снизу уже желтела новыми стругаными досками обшивка. Засыпанные между нею и стеной опилки, смешанные с собранным в лесу игольником, сохранят от промерзания фундамент, и полы в палатах всегда будут теплые. Но что за странное дело: среди незнакомых плотников она вдруг увидела трех колхозников, которых сама недавно положила в стационар. Один из них с рыхлым вялым лицом — гипертоник. Второй, длиннорукий и длинношеий мужчина, страдал болями в кишечнике, она положила его на обследование. У третьего, верткого, с кривой правой ногой, открылась в бедре рана. Все они работали вместе с плотниками. «Да что же это такое? Кто разрешил?» — возмутилась она, хотела прогнать в корпус, пригрозить выпиской. Но что-то удержало ее, и она, присев на завалинку, подозвала их к себе, спросила, давно ли курили.
— Да, пожалуй, и закурить пора, — сказал длиннорукий, присаживаясь рядом с ней и вытаскивая из кармана халата кисет с махрой. — За работой забывается, а в палате душа тоскует по самокрутке.
Он вначале протянул кисет гипертонику, но тот испуганно закрутил головой — по совету врача отвыкал курить, потом сам ловко стал крутить из газеты папироску длинными пальцами. Кривоногий опустился на щепки, вытянув раненую ногу, привычно ошарил грудь, но халат не гимнастерка, карманов тут не оказалось. И пачку «Прибоя» он ловко достал откуда-то из-за пояса, лихо вытолкнул папироску, предложил доктору. Та сердито взглянула: не соблазняй!
