Вот и погасло ее окно. Вдруг девушка пожалела Надю: пойдет в чужую комнату, ляжет на чужую кровать, и будут ей сниться беспокойные сны, а может быть, и ничего не будет сниться. Манефа вернулась от окна за столик, взялась за «Приваловские миллионы». Болели руки. Сегодня вместе с Надей и Лизкой конопатила стены лечебного корпуса. Все пальцы отбила молотком, пока не научилась точно бить по конопатке.
Часа в два после полуночи раздался телефонный звонок. Далекий мужской голос просил позвать доктора Сурнину. Манефа рассердилась: хорошенькое дело — позвать. Что она, с нею рядышком рассиживает?
Конечно, она могла бы разбудить Надю и передать ей, что послезавтра в областном госпитале оперируют Кедрова. Но она не разбудила, не передала. Ни на минуту не сомкнула глаз в эту ночь. Утром могла бы сбегать, сказать. Не сбегала, не сказала. Мучилась, терзалась стыдом, но не пошла. Потом увидела, как главный врач садилась в тарантас. Одна, без Васи-Казака, куда-то уехала и два дня не появлялась. Оказывается, не вышли на работу плотники с лесопункта, и она поехала заново договариваться с начальством, не отличающимся особым постоянством.
А Манефа, промучившись все это время страшными угрызениями совести, в иные минуты ненавидевшая себя, на третий день чуть свет сбегала в село и не вернулась в больницу, а умчалась в Новоград.
И вот она в госпитале, смело распахнула дверь и, не слушая, что говорит ей Любушка, шагнула в палату. Она не боялась его вовсе, как боялась иной раз других мужчин, к которым ее влекло, она даже не влюбилась в него еще, наверно, просто жалела или, может быть, хотела отомстить Наде за ее черствость, а его, обиженного, чем-то вознаградить. Но почему-то твердо верила, что встретит он ее с радостью и будет смотреть на нее влюбленно и нежно. Он ведь еще не разглядел ее как следует. Вот если бы разглядел…
И вдруг, когда она увидела Кедрова в халате и с белой гипсовой ногой из-под штанины, куда-то делись слова, которые она сочинила в дороге, слова о том, как он нравится ей, какой он добрый и славный и что она готова век его любить и служить ему. Вдруг слова эти куда-то делись, пропали, и она почувствовала, что он больной, а она только сестра милосердия.
— Здравствуйте, Дмитрий Степанович! — сказала она, подходя к нему уверенной походкой и кладя на тумбочку сверток. — Как вы себя чувствуете?
Она заметила, как ожидающе он смотрел на нее темно-синими припухлыми глазами, как смуглое от загара лицо его напряглось… Солнечный луч, упавший из окна, высветил бронзовость его впалой щеки и прямого крепкого носа. Кожа была ровная, чистая.
— Здравствуйте, — сказал он. Голос у него был мягкий, но энергичный. — Я чувствую себя прилично, совсем прилично. — Он все смотрел на нее ожидающе. Теперь уже нетерпеливо-ожидающе.
— Вы меня не помните? — спросила девушка, холодея сердцем — он даже не помнит ее! — но в то же время надеясь, что не может не помнить. Это ее-то!
— Помню, как же. — Он улыбнулся. — Вы от Нади?
Вот этого она не ожидала, об этом она не могла подумать. Теперь лицо его стало ожидающе-улыбчивым. Как испортило его это выражение. Он никогда не должен так улыбаться.
— Нет, — сказала Манефа твердо, теперь уже чувствуя себя не только сестрой милосердия, но уязвленной женщиной. — Я от себя и еще от Виссарионовны. Я присяду?
— Извините, я растерялся и не пригласил вас…
Манефа присела на табурет, повернулась к тумбочке, уверенно распотрошила сверток. Вынула бутылку.
— Это от Виссарионовны. Настойка верховая, на цветах. Силу сердцу дает. Если слабое — окрепнет, если жестокое — отмякнет. — Манефа остановилась, вдруг уловив, что говорит голосом старухи. Этого еще не бывало! — А вот это от меня. — Она выпростала из марли веточки с почти круглыми, мокро блестящими листочками. Кедров узнал черничник. Он любил его за его скромную, но уверенную жизненную силу.
— Какая прелесть! — проговорил он, беря букетик и прижимая его к лицу. — Вот этим вы мне удружили… Манефа. Я правильно запомнил ваше имя?
Кедров был прекрасен в эту минуту. Прекрасны были его вдруг посветлевшие глаза, его смуглое худое лицо — во всем появилось то простое и нежное, что сразу, с первого погляда пришлось по душе девушке еще в первую их встречу. «Если бы я знала, — подумала она, — я бы весь лес на коленках проползла, весь черничник выполола…»
Кедров стал ее расспрашивать о больнице, о том, что сейчас там делается, как поживает Вася-Казак, Лиза и такие милые их ребятишки. Что делает Надежда Игнатьевна, как она выглядит и настроение ее каково? Манефа, как-то вдруг поскучневшая, отвечала безучастно, глядя на него слепыми невидящими глазами.
— А Надежда Игнатьевна уехала на лесопункт. За плотниками… — сказала она и встала.
— Она ничего не передавала?
— Нет… Она не знала, что вы здесь.
Девушка поняла, что больше того, что он услышал, ему не надо и теперь будет ждать ее, женщину без ласки — не женщину, а инструмент, орудие.
— Дайте вашу руку, Манефа! — попросил Кедров, но она уже стала прежней Манефой и ответила чуть развязно:
— Пустяки всё, Дмитрий Степанович. Ну что вам моя рука?
