Едва она закончила прием, прибежала Лизка: Дрожжина просит к телефону. Надя уж знала, что начальство редко вызывает, чтобы сказать спасибо. О благодарностях речи действительно не было, но разговор для Нади оказался все же неожиданным. Домна Кондратьевна сообщила: только что утвердили план работы бюро на сентябрь. В нем есть такой пунктик: «О подготовке к зиме Теплодворской больницы». Докладывает Сурнина. Содокладчик Мигунов.
— Понимаешь, подружка, не хотелось бы мне за тебя краснеть, — призналась секретарь райкома. — Так что уж постарайся. Как дела? Какие закавыки? Только кратко… Уезжаю в колхозы.
Надя ответила: если под закавыками имеются в виду трудности, то Домна Кондратьевна может не волноваться — жаловаться она не намерена. Без трудностей и радости линяют. Но еще раз напоминает — больнице нужен детский врач. Надо в районе искать ставку.
— Не остановлюсь я, Домна Кондратьевна, — оказала Надя, — ни перед чем не остановлюсь. А краснеть за вас мне тоже не хочется.
— Смотри-ка! — В голосе Дрожжиной послышалось обидчивое удивление. — Ты, никак, меня пугаешь? Не ожидала! Вот не ожидала…
— Не сердитесь, Домна Кондратьевна. Коль вы ко мне как к подруге, то я ведь тоже так.
— А подруг-то щадят! — Дрожжина повесила трубку.
Надя повернулась — в кабинете стояла Зоя Петровна.
— С кем это ты? — спросила она настороженно. Ох эта вечная ее настороженность!
— С кем? С Дрожжиной.
— Не умеешь мирно жить с людьми, Надя. Трудно тебе будет. С каждым днем все труднее.
— Ладно, и ты с этим? А если меня не понимают? Говори, что у тебя.
— На воскресенье к Бобришину в колхоз. На уборку. Есть решение райисполкома.
Надя села, растерянная. В воскресенье она намеревалась всех послать на ремонт корпусов. Вот и попробуй распоряжаться сама… И рассказала о разговоре с Дрожжиной, Подготовку к зиме придется обсудить на партсобрании. Примем решение и пошлем в райком: коллектив своими силами берется подготовить больницу к зиме. Пусть тогда тронут хотя бы одного человека.
Зоя покачала головой: опять главный врач идет на осложнения…
Неожиданно для Нади в Теплые Дворики приехал ее брат Андрей. Он вышел из леса в распахнутом черном кителе. Утреннее солнце высвечивало два ряда белых пуговиц. Первой его заметила Манефа и приняла за моряка. Бравый вид, походка вразвалочку… Чем не моряк? А глаз у нее наметанный, как говаривал Вася-Казак, «пристрелянный раз и навсегда». Показала Наде:
— Уж не твой ли опять?
— А может, твой. — Надя подошла к окну и ахнула, сразу узнав брата. Не иначе случилось что, а то разве он пожаловал бы, находясь в ссоре с сестрой? Андрей, поглядывая по сторонам, шел по самой натоптанной тропе к «полуклинике». И тут сказалась привычка машиниста — все они любят главную магистраль. Надя распахнула окно, позвала: — Андрей!
Брат тотчас остановился, поймал взглядом распахнутое окно и сестру в нем. Рассмеялся открыто и довольно.
— Ну-ну, встречай-привечай! Не ждала, не звала, а пожаловал. О ком, о чем это сказано? О пожаре. Но тебя испепелять не собираюсь, да и нет у меня такого огня, чтобы в нем жару на это хватило.
Он подошел к окну, ловко так, что Надя и не подумала сопротивляться, схватил ее под мышки, приподнял, потянул на себя и поставил на вытоптанную под окном землю.
— Ну что ты, право! Кругом народ, а ты со мной как с маленькой. И вообще, ты стал болтлив и несдержан. Это на тебя не похоже. Не переношу болтливых и несдержанных в действиях и чувствах людей.
— Вот будет у тебя свой, как это говорят, суженый, можешь его переносить или не переносить. А брат дается, не выбирается, так что его терпеть придется при всех случаях.
— Ох! — Надя вздохнула. — Ну пошли, что ли, урод ты эдакий.
— Насчет урода — стоп! — Андрей прищурил один глаз. — Такое создание в твоем окне, что мне сразу захотелось стать помоложе и покрасивей.
Надя взглянула: в окне, картинно уперев руки в боки, распустив по лицу золотистую гриву, стояла Манефа.
— Это кто же у тебя? — спросил брат, когда они обошли дом и остановились у крыльца.
— Манефа. Не у меня, а я у нее.
— А, это та самая…
— Какая «самая»? — удивилась Надя.
— Так ты говорила, — замялся брат.
Они вошли. Их встречала Манефа, в сиреневом тесноватом платье, с откинутыми назад и схваченными красной лентой волосами. Когда успела? На овальном красивом лице ее вызывающе сияли голубые глаза.
— Твой брат, Надя? Браво! Значит, мой суженый, мой! — закричала Манефа.
