— Лечить людей может лишь тот, у кого чистые не только руки, но и мысли. Разве это не так? Семиградов не может быть врачом.
Как всегда, будто она никуда и не уезжала, Надя сделала обход, приняла больных. Опять одна, как было в тот самый первый день, когда сбежал Михаил Клавдиевич.
Все начиналось сызнова…
«Где же Дмитрий? Странно, не приехал. — И впервые заволновалась: — Не поверил? Забыл? Стал равнодушен?» Раньше никогда она не думала об этом. Как шла жизнь, так вроде бы и должна идти. Ей и в голову не приходило, что может что-то случиться, что он может разлюбить ее, остыть, ему может понравиться другая.
«О чем это я думаю? Зачем?» — пыталась она отогнать непрошеные мысли, но они сами приходили и оставались с ней надолго, разрастались, становясь мучительно острыми, огромными и важными, куда огромнее и важнее, чем все то, что произошло у нее в Москве и сегодня в больнице.
«Почему же ты не приехал, Дмитрий? Разве мог ты забыть, что мне было бы легче, когда ты тут? — думала она, с трудом сосредоточивая внимание на том, что ей говорили и что она видела вокруг себя. — Пожалуй, лучше уйти домой, домой! Может, он уже дома…»
Дмитрия не было. Дом был натоплен, прибран, но пуст. Кто же ему топит и прибирает? На всем чувствуется женская рука… Вот и носки заштопаны, нижнее белье выстирано, выглажено, сложено аккуратной стопкой на комоде. Надя ходила из угла в угол большой комнаты, но длинный, полный событиями день утомил ее, она села в кресло и задремала.
Вдруг сквозь сон услышала осторожные шаги и, чуть приоткрыв глаза, увидела женщину. Она, стоя к Наде спиной, ловко складывала в комод белье, сноровисто, на ходу стирала пыль с ящиков. Видно, она делала это не впервой. Лизка Скочилова! Движется, как мышка, неслышно.
— Лиза! — Надя выпрямилась, стала тихо подниматься из кресла.
— Ой, вы не спите! Так мне не хотелось вас будить! — заговорила Лизка, искренне огорченная. — Не приехал Дмитрий-то Степанович. Так переживаю, так переживаю!
— Это ты тут убираешься? — Надя не хотела выдать своего душевного состояния, но помимо воли голос прозвучал не то насмешливо, не то тревожно.
— Я, Надежда Игнатьевна, — сказала Лизка потупившись. — Жалко ведь Дмитрия Степановича, почти как Васю жалко, — вновь обидно для Нади призналась Лизка. — Ну, я печку топила, варила кое-что, да только он мало дома обедал, разве по выходным. А так — то в школе, то в лесу. И боялась еще за Тимку…
— Тимку?
— Да. Он дрозда так прозвал… Петь Тимка начал, второй день сегодня пел. Не поверите, Надежда Игнатьевна, так грустно, ну хоть плачь… А Дмитрий Степанович еще не слышал.
Надя смотрела на Лизку, плюгавенькую, растрепанную женщину. И впервые жестокое чувство ревности сжало сердце, и оно стало проваливаться куда-то. Еще секунда — и она схватила бы Лизку за тоненькую шею. Но в эту секунду Лизка подошла к Наде, поправила сбившуюся кофту.
— Вы не подумайте что такое, Надежда Игнатьевна. Разве ж он мог вас забыть хоть на минуту, да что вы? И мы с Васей вместе ходили. Так что вы не грешите на меня…
— Ну, Лиза, наводишь на нехорошие мысли. Чувство к тебе тяжелое, извини. Ничего с собой не поделаю…
Лизка не отозвалась на ее слова. Аккуратно закрыв ящики комода, повесила тряпку на проволоку у печки и уже от дверей сказала:
— Болит сердце у меня, Надежда Игнатьевна. И Казак мой беспокоен. Дмитрий-то Степанович…
Наде неприятны были ее слова, неприятна сама Лизка, и, не сумев скрыть неприязни, она сказала:
— Ничего, я буду его ждать. Все хорошо, Лиза…
«Поблагодарить бы, — подумала она, когда за Лизой закрылась дверь, — но, право, язык не повернулся». Было стыдно, что она поступила так, надо бы вернуть Лизку, извиниться, но не вернула, не извинилась. «Боже мой, до чего дожила!» — подумала она, но слова осуждения скользнули и растаяли.
Надя ушла на малую половину. Тут было чуть прохладней. Пахло кожей и птицей. Сумерки скрадывали размеры, и комната казалась тесной, а вещи в ней — громоздкими. Включила настольную лампу под темным абажуром. В клетке затрепыхался Тима. Она подошла, долго смотрела на угольно-черную птицу с желтыми ободками вокруг глаз. «Митина радость», — подумала она, и что-то опять укололо ее сердце. Потом села за стол, который он сам смастерил. На столе лежал его дневник. Она никогда не раскрывала его, а тут рука сама потянулась и раскрыла. И первое, на что наткнулся ее взгляд, была вырезка из газеты, очерк Мирона.
«Матушка Надежда»… Так называют ее больные. Это ей крайне не нравится, но сделать она ничего не сделает: называют и все. Странно читать о себе. Как будто смотришься в отпотевшее зеркало: ты или не ты? Хорошо, что Мирон выбрал главное: инвалиды, диспансеризация, детское отделение, Маша Каменщикова. Об этом написано все так, как было: и недовольство Маши задержкой с отъездом к мужу, и злость на главного врача, и увлечение работой. Все верно. Понял и передал: дело это государственное. А вот «матушку Надежду» зря приплел… Она не любит, когда ее так зовут…
