Я ушла от него. Я ушла из комнаты. Я ушла из Пенмаррика и аристократического общества, от роскоши и величия, которые можно купить за деньги.
Всхлипывая, я брела по коридору гостиницы и думала – не о будущем, не о Филипе, даже не о чудовищном унижении, которое только что испытала, а о Марке, моем муже, о человеке, которого я когда-то любила так, как и не представляла, что можно любить. Я думала в оцепенении: «Я любила его, любила, о Боже, скажи мне, что я когда-то его любила!» Но Бог молчал, Бог не говорил, и все, что мне оставалось, была правда, слишком ужасная, чтобы взглянуть ей в лицо, и горький голос Марка, вежливо произносящий: «Ты проститутка. Ты всегда ею была и всегда ею будешь. Некоторых женщин изменить невозможно».
Он отличался от законных сводных братьев своей постоянной привязанностью к отцу и верностью ему… История его жизни по большей части представляет собой цепь скандалов со сводными братьями.
Джеффри, сын Генриха, хотя и слыл скандалистом и легко приходил в ярость, всегда был верен отцу и заслужил похвалу отца, который (говорил): «Ты один заслужил название моего законного и настоящего сына, остальные мои сыновья воистину ублюдки».
То, что Генрих был искренне влюблен в (Розамунду Клиффорд), подтверждалось тем, что он делал для нее и ее двух сыновей… второй, Джеффри, по всей видимости, был в большом фаворе у короля.
Джеральдиус упоминает, что король, который обыкновенно изменял жене втайне, начал открыто с Розамундой Клиффорд.
Как это обычно бывает с королевскими любовницами, она не требовала многого и не претендовала на то, чтобы оказывать влияние на политику. Некоторые дамы высокого происхождения и безупречных моральных принципов даже любили ее.
Я невзлюбил своего сводного брата Филипа Касталлака с той секунды, когда увидел его. В то время мне было восемь, почти девять; день рождения у меня восемнадцатого декабря, я ровно на шесть месяцев моложе Филипа, который родился восемнадцатого июня. Первый раз я увидел его в Брайтоне.
После этого я невзлюбил Брайтон.
Даже став намного старше, я ни разу не приехал на этот элегантный и популярный морской курорт. Даже сейчас, когда я слышу слово «Брайтон», мне вспоминаются не террасы времен регентства, не покрытый галькой пляж, не спокойное море, а Филип, с его крепко сжатым, враждебным ртом и ледяными глазами, и, потом, много позже, как отец зажигает сигару и произносит, так осторожно выбирая слова, таким тщательно небрежным тоном:
– Боюсь, мне надо сказать кое о чем, что должно было быть сказано очень давно.
Тогда я впервые понял, что хорошие люди могут совершать дурные поступки. По крайней мере, в детстве я именно так это формулировал.
– Но, папа, – сказал я, – если вы с мамой хорошие, разве вы можете сделать что-нибудь дурное?
– В этом мире нет ничего просто черного и просто белого, Адриан, – вот и все, что он мог сказать в ответ. – Нельзя делить людей на две категории и аккуратно приклеивать к ним ярлычки «хороший» или «злой». Когда ты станешь старше, ты поймешь. Жизнь не такова.
