Мама мертвенно побледнела. Они оба смотрели мне за спину. Я развернулся, очень напуганный, чтобы посмотреть, что их так ужасно шокировало, но там не было никого, кроме женщины и мальчика примерно моего возраста.
Потом я заметил, что женщина смотрит на папу и маму с таким же выражением ужаса на лице. Я увидел, как мальчик начал дергать ее за рукав и заговорил, а потом опять повернулся к нам. На долю секунды наши взгляды встретились. Его глаза были ледяными, враждебными и блестели от чувства, которое можно было определить либо как злость, или страх, или просто негодование. У него были светлые волосы, светлее даже, чем у мамы, он был крепко сбит, что сразу напомнило мне школьного задиру. Пока я смотрел на него, завороженный, женщина пошла прочь. Она была высокой, наверное немного старше мамы, и на ней было платье кричащих цветов, или, может быть, мне они показались кричащими, потому что мама любила одеваться в простые платья пастельных тонов. У нее были волосы цвета светлого золота, очень затейливо уложенные, и ледяные глаза, которые я уже заметил у мальчика.
Официант засуетился вокруг нее, как мошка, привлеченная ярким пламенем.
– Кто это? – спросил я слишком громко. – Кто она?
Никто не ответил на мой вопрос. Женщина повернулась и быстро вышла из комнаты, а мальчик побежал за ней, пытаясь схватить ее за рукав, словно тоже просил объяснений.
Папа встал.
Мы все сразу на него посмотрели. Но он нас даже не заметил. Он вышел из-за стола, словно под влиянием тех чар, о которых я так часто читал в любимых сказках. Голос у меня в голове заговорил: «И злая ведьма заколдовала прекрасного принца и заточила его в своем дворце на тысячу лет…»
– Марк, – сказала мама, – Марк.
К своему ужасу, я увидел, что она страшно расстроена. Я повернулся, уже очень напуганный, к Уильяму, но он был так же напуган, как и я.
– Папа! – Я вскочил и побежал за ним. – Папа, не уходи! Не оставляй нас!
Он остановился, посмотрел на меня сверху вниз. Потом посмотрел через плечо на маму.
Вернулся к нашему столу.
– Роза, – сказал он, – ты понимаешь. Мне нужно с ней поговорить. Мы уезжаем сегодня же.
Мама кивнула. Она словно не могла говорить.
– Я недолго. Оставайся с мальчиками здесь и постарайтесь доесть ужин.
Она снова кивнула и взяла рыбный нож, словно рыба уже перед ней стояла.
– Да, Марк. Конечно.
Он ушел. Мы остались одни. Мама старалась не плакать. Страх мешался у меня со злостью, и я думал: он сделал ее несчастной. Он не должен был так делать.
Официант принес рыбу. Секунду мы на нее смотрели.
– Пожалуйста, ешьте, – сказала мама тем быстрым голосом, каким она обычно говорила при расставании на станциях. – Пожалуйста, мои дорогие. А то остынет.
Я посмотрел на Уильяма. Он оттолкнул тарелку, поэтому я оттолкнул свою.
– Мама, – сказал Уильям, – пожалуйста, скажи нам. Кто…
– Уильям, мне очень жаль, но я не могу. Я знаю, это глупо, но я просто не могу об этом говорить. Спроси у папы.
Я спросил тихим дрожащим голосом:
– Это плохо?
– Да, – сказала мама, – но не надо бояться. Совсем не надо бояться. Папа все объяснит, когда вернется.
После этого мы замолчали. Мы просто сидели и ждали папу. Когда официант подошел, чтобы забрать наши тарелки, мама, с нашего согласия, отменила остальной заказ.
– Потом можно будет заказать еду в номер, – сказала она, – если мы проголодаемся.
Мы все ждали папу. Мы ждали его долго.
– Давайте пойдем посидим в гостиной, – сказал я, неловко ерзая на стуле с высокой спинкой.
– Нет, – сказала мама, – папа велел сидеть здесь, и мы будем сидеть здесь, пока он не вернется.
Мы все ждали.
Наконец Уильям неожиданно сказал:
– Вот он.
Я развернулся. Он медленно, не спеша шел по направлению к нам, и я заметил, когда он взглянул в нашу сторону, что он смотрит не на маму, а на нас. Лицо его было очень бледным, а на щеке были две красные царапины, словно он сильно поцарапал себя ногтями.
– Ну, – сказал он, – все устроилось. – Потом сказал маме, не глядя на нее: – Извини, Роза. Мне очень жаль.
Мама не сказала ни слова.
– Все хорошо, – сказал он, взяв ее за руку, но по-прежнему не глядя на нее. – Все кончено, Роза. Я с этим покончил. Раз и навсегда. Больше никаких неизгнанных духов. Никаких рождественских и пасхальных праздников в Корнуолле. Больше не буду жить на два дома.
– Марк…
– Я покончил с этим, Роза. Все кончено.
– Марк, пожалуйста…
– Понимаешь, я с этим покончил. Раз и навсегда.
– Пожалуйста, – прошептала мама, – пожалуйста, посмотри на меня.
Но он не мог. Он отодвинул стул, сел, но только и смог произнести:
– Все кончено. Я с этим покончил.
Мама очень медленно поднялась.
– Не уходи, Роза!
– Я подожду в гостиной. – Голос ее был слабым. – Пожалуйста, объясни мальчикам.
– Роза…
– Со мной все в порядке, – сказала она. – Ничего страшного. Я не хочу присутствовать при том, как ты будешь говорить мальчикам.
– Роза, моя дорогая Роза… – Он неловко поднялся и первый раз на нее посмотрел. Я не видел выражения его лица. – Это было так ужасно, – пробормотал он, мне было плохо слышно. – Так ужасно. Я не могу объяснить…
– Я понимаю.
– Ты не можешь понять. Это слишком грязно для твоего понимания.
