– Береги себя, мама, – сказал он, целуя ее и милостиво позволяя ей прижаться к себе на несколько секунд. – Мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось, пока меня нет. И приготовь побольше бузинного вина, чтобы отпраздновать мое возвращение в тридцать третьем году.
Мать, конечно же, принялась плакать.
– Пожалуйста! – хрипло попросил он. – Не расстраивайся! Я вернусь. Я ведь вернулся из Алленгейта, правда? А тогда отсутствовал семь лет! Я и теперь вернусь. Просто потерпи, вот и все.
Я как раз подумал, какой он черствый мерзавец, когда он отвернулся от нее и я увидел у него в глазах слезы.
– До свидания, Филип, – сказал я. – Удачи!
Он не ответил. Наверное, не мог. Когда кондуктор засвистел, он сел в вагон, а через несколько секунд поезд двинулся вперед, а он – к новой жизни на чужой земле. Я спрашивал себя, понравится ли ему там, попытался предположить, о чем он сейчас думает, но не смог.
– Ну что ж, мама, – наконец произнес я. – Пора домой.
Она неожиданно превратилась в старую-старую женщину с неверными движениями и увядшим лицом. Я взял ее под руку, вывел со станции и помог сесть в машину. Она плакала всю дорогу до фермы.
– Не уходи, Джан, – взмолилась она, когда я въехал во двор и собирался помочь ей выйти из машины. – Пожалуйста, останься ненадолго. Пожалуйста.
– Конечно, мама. Я как раз сам хотел это предложить.
Но я уже начал волноваться. Разумеется, я сочувствовал ей, но у меня была своя жизнь, свои проблемы, и мне не хотелось, чтобы меня бесконечно связывали ее дела. Я уже решил сказать, что, хотя я и готов заезжать к ней раз в неделю, ей не следует ожидать, что я буду бросаться к ней по первому зову. Мне это казалось разумным. Я буду выполнять свой долг перед ней, как и полагается настоящему христианину, но хочу ясно очертить границы этого долга. В конце концов, у каждого должна быть какая-то независимость, и я не одобрял стариков, которые слишком цепко держались за молодежь.
Но уехать с фермы оказалось сложнее, чем я думал. Я с удовольствием пообедал с матерью, но, когда понял, что она хочет, чтобы я остался еще и на чай, решил тут же облегчить свое будущее бремя, напомнив ей, что я не единственный ее ребенок.
– Почему бы тебе не пригласить Мариану? – предложил я. Мать гордилась светскими успехами Марианы, и всего каких-нибудь несколько лет назад та была ее любимой дочерью. – Я уверен, что ей захочется, чтобы ты еще раз посмотрела на Эсмонда.
Но мать покачала головой:
– Она не захочет приехать. Здесь для нее все слишком провинциально, и потом, она не любит вспоминать, что ее мать живет на ферме.
С этим трудно было спорить. Я почувствовал себя не в своей тарелке. Бесполезно было предложить позвать вместо Марианы Лиззи, поскольку я знал, что Лиззи не приедет; мать никогда ее особенно не любила, между ними существовала взаимная антипатия. До меня впервые дошло, что, как только Филип исчез из ее жизни, она осталась совсем одна.
– Я привезу Жанну, – в отчаянии сказал я, хотя знал, что Жанна слишком занята своим мужем-инвалидом и поэтому может нанести матери только мимолетный визит. – Я съезжу в Ползиллан и привезу ее сюда.
– Лучше я посижу с тобой, чем с Жанной, – жалко улыбаясь, сказала мать и попыталась схватить меня за рукав, чтобы удержать.
Я почувствовал себя самым последним скотом.
– Нет, мама, – сурово возразил я, – это несправедливо по отношению к Жанне, разве нет? Ты же знаешь, она очень добра и всегда полна сочувствия.
– Не хочу, чтобы она суетилась вокруг меня, как будто я тоже инвалид, – сказала мать. – Не хочу Жанну.
Со старыми людьми иногда бывает очень трудно. Я почувствовал, что она начинает меня раздражать.
– Я зайду завтра, мама, – пообещал я, – но сейчас мне действительно надо ехать. – Решительно поднявшись, я попытался не замечать слез у нее в глазах, трясущихся рук, молчаливой просьбы остаться.
Я проехал по дорожке и, повернув к Зиллану, смахнул пот со лба. Я чувствовал себя совершенно измотанным. Когда я приехал в Ползиллан, то чуть не попросил дворецкого принести мне виски, но передумал. Половина третьего не то время, чтобы пить виски, и мне совсем не хотелось, чтобы по приходу Зиллан поползли слухи о том, что я алкоголик.
Сестра заставила меня прождать в гостиной пять минут. Она выглядела уставшей и некрасивой. Я помнил, что когда-то давно она была хорошеньким ребенком, но теперь она стала слишком высока, слишком худа, а ее мышиного цвета волосы были растрепаны и непривлекательны. У нее были большие терпеливые голубые глаза и беспокойная улыбка человека, готового к страданиям.
– Я могу уделить тебе не более пяти минут, – нервно произнесла она, когда мы поздоровались. – Не сердись, но Джерри так болен, что я не могу оставлять его надолго. Сейчас приедет доктор Маккре, и мне придется тебя покинуть.
Я знал, что моему зятю стало хуже, но и представления не имел о том, что болезнь достигла критической стадии. Мне стало неловко, я замешкался, не зная, как сформулировать свою просьбу, но Жанна уже догадалась, зачем я пришел.
