– Наверное, тебя мама прислала, – сказала она. – Что ж, мне жаль, но я не могу покинуть Джерри – об этом не может быть и речи. Я уверена, мама поймет, что муж для меня сейчас – самое главное.
– Но может быть, ты могла бы съездить на ферму хотя бы на час? Ты ей действительно нужна, Жанна…
– Нет, не нужна! – воскликнула Жанна, и я, потрясенный, увидел, что выражение ее глаз, обычно такое мягкое, стало каменным от гнева. – Я никогда не была ей нужна! Я провела столько времени на ферме, пытаясь угодить ей, но ей было дело только до мальчиков, а теперь, когда мальчиков нет, она ждет, что я помчусь к ней! Не побегу! Она никогда ничего для меня не делала, так почему я должна что-то делать для нее? Она постоянно твердила мне, что я останусь синим чулком, что никогда не выйду замуж, а когда я все-таки вышла замуж, она обозвала меня дурой и отпускала презрительные замечания в адрес моего мужа. Я ее презираю; можешь вернуться на ферму Рослин и передать ей мои слова! – Прежде чем я успел ответить, она, разрыдавшись, выбежала из комнаты.
Я был настолько потрясен ее необычным поведением, что просто остолбенел. Наконец очнувшись, я выбрался из дома и пошел к машине.
Из Пензанса приехал доктор Маккре. Когда я выходил из парадной двери, он взбегал по ступенькам крыльца мне навстречу. Я немного знал его. Когда старый доктор Солтер из Сент-Джаста вышел на пенсию, он рекомендовал мне Маккре, и я около полугода назад консультировался у него по поводу разбитого запястья. Это был смуглый плотный шотландец с некрасивым, но приветливым лицом и с безупречным английским выговором.
– Привет, Касталлак, – удивленно сказал он, увидев меня. – Навещали больного?
– Просто зашел перемолвиться словечком с сестрой. Как поживаете?
– Занят. Обеспокоен. Но в остальном хорошо. – Он взглянул через мое плечо в открытую дверь и пустынный холл. – Как нашли сестру?
– Раз уж вы об этом заговорили, то скажу: очень усталой и измученной. Ее все это очень расстраивает.
– Очень, – коротко подтвердил Маккре. Казалось, он решил не говорить полными фразами. – Сокрушается. – Он опять посмотрел мне через плечо, словно боялся, что нас услышат, и торопливо пробормотал: – Ваша сестра замечательная женщина. Таких – одна на миллион. Вам следует ею гордиться. Что ж… – Он глубоко вздохнул, промчался мимо меня и бросил через плечо: – Надо бежать… простите, старина… передавайте привет жене.
– Спасибо, – сказал я, глядя ему вслед, и задумался, сколько еще сюрпризов ждет меня сегодня, прежде чем я доберусь домой в Карнфорт.
Я спросил себя, известно ли Жанне о том, как восхищен ею доктор Маккре. Но вне зависимости от того, знает она об этом или нет, я был рад, что ее достоинства были наконец оценены. Я боялся, что ее муж-инвалид слишком жалел себя, чтобы понять, как ему повезло, что за ним ухаживает святая.
Я сел в машину, закурил сигарету и задумался. Часы показывали три. Я мог съездить в особняк, выпить чаю пораньше, дочитать детектив и до заката покататься верхом. Может быть, после ужина свозить Фелисити в кино? Я чувствовал себя перед ней виноватым – завещание Филипа сделало меня раздражительным, а поскольку она со мной жила, то ей приходилось страдать из-за моего мрачного настроения.
От предвосхищения такого приятного вечера после столь утомительного утра и дня я почувствовал, как во мне разливается волна удовлетворения. Я завел машину, проехал по дорожке перед домом, в воротах повернул налево, на дорогу, ведущую в Пензанс, и беспечно повел машину, напевая себе под нос.
Через четверть мили я перестал напевать. Через полмили почувствовал, что волна удовлетворения начала спадать. Наконец, через милю от Ползиллана, я остановил машину, закурил еще одну сигарету и попытался развеять то смешное чувство вины, которое грозило поколебать мое спокойствие духа.
Пять долгих минут я думал о матери, которая осталась одна-одинешенька на ферме Рослин.
– Так ей и надо, – сказал я коровам, пасущимся неподалеку. – Я был один в Пенмаррике шесть лет. Когда я нуждался в ней, она ко мне не пришла.
Я вспомнил, как она плакала на платформе и в гостиной фермы Рослин, потому что без Филипа она осталась одна, знала это и ничего не могла изменить.
– Ну и что? – сказал я коровам. – Она привыкнет к одиночеству. Старикам следует ожидать одиночества. Это одно из наказаний старости.
Я вспомнил, как она цеплялась за мой рукав, умоляла меня остаться, смотрела со слезами на глазах, как я ухожу.
– Черт побери! – прокричал я коровам. – Я ей ничего не должен! Ничего! Из всех ее детей у меня меньше всего обязательств перед ней! Она меня бросила, а теперь я имею полное право бросить ее, и посмотрим, как ей это понравится!
Я вывел машину на дорогу и опять поехал в сторону Пензанса, но это ничего не изменило. Я мог ругаться, сколько мне влезет, но знал, что не смогу просто поехать домой и совсем о ней забыть. Я развернулся и в ярости поехал в Зиллан.
«Мне незачем возвращаться, – говорил я себе. – Я выполнил свой долг: я с ней пообедал. У нее нет права ожидать чего-либо еще. Никакого права».
Но я ехал к ферме.
