Выбор их пал на Фредерикса и генерала Воейкова. Сами, по собственной инициативе они решили арестовать обоих и… отдать под суд. За что?! Это им сообщил не кто иной, как все тот же начальник штаба измены бывший мой генерал-адъютант Алексеев! Воейков пересказал мне, какой у них с Алексеевым вышел разговор после того, как генерал-предатель собрал на площади революционный солдатский митинг и выступал на нем! «Вы понимаете, – услышал от Алексеева мой бедный Воейков, – что в такое революционное время, которое мы переживаем, народу нужны жертвы (опять «народ» его донимает!). Переговорив с Родзянко и Гучковым, мы пришли к выводу, что граф и вы должны быть этими жертвами».
Большего цинизма и подлости в мире, наверное, не бывает. Не Алексеев, на ком основная ответственность за ошибки и поражения в войне, за сотни тысяч зря погубленных солдат и офицеров – убитых, раненых, искалеченных, а министр двора, не имеющих никакого отношения к военным делам, а уж Воейков – подавно! Но поразительнее всего поведение лиц императорской крови. Саша, принц Ольденбургский, заявил тогда же Воейкову: «Вы должны умолять новое начальство, чтоб вас послали на фронт, на передовую, на поле сражения. Только так вы можете искупить свои преступления!» Пораженный Воейков все-таки нашел в себе силы улыбнуться и спросить, в чем состоят его преступления. На что Саша ответил: «Вы имели слишком большое влияние на государя!»
Несколько забегая вперед, сообщу: Воейкову удалось спастись от убийства. А вот бедный старик Фредерикс, старый больной человек, чья жизнь была образцом верности и преданности долгу, который никогда не был революционером или контрреволюционером (это все так далеко было от него!), постановлением Временного правительства, которое подписал князь Львов, был брошен в застенки Петропавловской крепости. Там от мучений и издевательств он вскоре и скончался. Дом его был разграблен «демократическими революционными массами» окончательно.
Воейков, перед своим отъездом, вернее, бегством, зашел ко мне в поезд.
– Владимир Николаевич, что слышно из Царского Села? – спросил я.
– Ваше императорское величество… – начал он, но я перебил и не дал ему говорить.
– Привыкайте к новой жизни! – велел я. – Она – вот, уже наступила, уже течет в эти секунды, которые мы с вами сейчас переживаем. Пора привыкать обращаться ко мне по-иному.
– Как, ваше императорское величество? – спросил он.
– По имени и отчеству. Можете также обращаться ко мне как простому полковнику. Я вам это приказываю! – добавил я поспешно, но уже мягче, увидев смятение на его всегда спокойном и уверенном лице, какое бывает только у людей с чистой совестью.
– Не могу… – ответил мой бывший дворцовый комендант. – Не могу подчиниться приказу вашего величества! – твердо добавил он. – В первый раз в жизни. Уж простите, Государь…
– Ну вот, – с шутливым неодобрением заметил я. – Стоит только отречься – и уже никто не подчиняется. Если с первых же минут дисциплина так упала, то боюсь даже представить себе, что будет дальше?
И, увидев, что Воейков снова собирается возражать, сказал:
– Не будем спорить, генерал. Вы ведь несмотря ни на что все равно остаетесь генерал-адъютантом? Что из Царского?
Вести из Царского Села не радовали. Заболели дети. Сначала Алексей. От него инфекция перекинулась на Машу и Анастасию. Теперь слегли Ольга и Татьяна. Вся тяжесть ухода и лечения легла на Аликс: до Царского уже дошли новости, и крысы побежали с корабля наперегонки. Хуже всего, если заразится и жена. Федоров[51] говорил мне как-то, что в зрелом возрасте корь переносится очень тяжело и чревата опасными последствиями.
Кстати, тут же доложили о приходе Федорова. На мой вопрос, что ему известно, как протекает болезнь у моих, Федоров снял пенсне, повертел его в руках и, водрузив на место, сказал, как всегда, набычась:
– Полагаю, государь, там либо корь, либо… тиф – спутник всех войн и революций. Но надо смотреть на месте.
И тут со мной случилось чудо. Именно в этот момент я почувствовал, как с моих плеч свалилась стопудовая тяжесть, а передо мной словно открыли двери клетки и душа, ликуя, словно свободная птица, вылетела на свободу и запела: «Я свободна! Я наконец-то свободна. Какое счастье».
Да, какое счастье – вдруг вот так, в одну секунду сокровище, еще вчера недосягаемое: я теперь принадлежу только самому себе. Разве может это упоительное чувство освобождения сравниться с высотой и почетом любой верховной власти! Я обрел семью и свободу. Ослабла и распустилась петля, которая захлестнула и душила меня с самого дня смерти моего незабвенного отца, когда он, уже угасающий, соединил руки мою и Аликс, глянул на меня в последний раз угасающими глазами и сказал последнее: «Будь тверд… Трудно будет тебе. Лучше бы Мишка…», и его душа тихо отлетела.
