Честно говоря, он мне чем-то нравился, – этот то ли старичок, то ли постоянно кашляющий от махорки мужичок. А нравился он прежде всего своей беззлобной осведомлённостью о быте и нравах местного общества и оригинальностью даваемых оценок: ни дать ни взять настоящий доморощенный философ, каких немало в сельских глубинках. Что и было на руку мне – заезжему журналисту, которому поручили написать пару очерков из жизни этого быстро развивающегося и перспективного, промышленного селения.
– Всё ты врёшь, – сказал я, выслушав его байку о будто бы давнем происшествии в женской бане. – Больно уж похоже на скверный анекдот. Да ещё в твоём искромётном изложении.
– Может, вру, а может, и нет. Тебе решать, – сердито сплюнул от недоверия он. – Много ты понимаешь в нашей жизни. Ты походи, раз приехал, посмотри, пощупай. Тут вся наша жисть – сплошь один анекдот. Эх–х–х, ма!.. А то сразу – врёшь!
– Тебе-то откуда знать про то, что было в бане? Да ещё так красочно?!
– Одна сорока моей матери на хвосте принесла, а я на печи в закутке лежал да подслушивал. Других развлечений у нас здесь не было да и нет. Не то, что у вас – в городе.
– Ну ты даёшь, Петрович. И что, всё помнишь?
– А как иначе? А!..
Махнул рукой и больше со мной ни слова. Обиделся.
Выпили мы ещё по кружке пива и по полстаканчика винца. Помолчали каждый о своём. На том и расстались.
Адрес, который мне дали в областном правлении творческого Союза накануне отъезда в эту командировку, оказался верным, так что его обитателей я нашёл быстро. И давая его мне, председатель правления Николай Олешнев – он и художник, и поэт, и ещё как человек, прошедший все тернии военных лет строго предупредил:
– Смотри, будь внимателен к своим словам, когда будешь брать интервью у Андрея Владимировича. Вследствие контузии во время войны он плохо видит, но зато – как уникален! И какая революционная манера исполнения работ, что диву даёшься: откуда она? И как делается?! Я познакомился с его триптихом «Огонь и розы» на выставке в Москве – это резьба по дереву, и под впечатлением от увиденного написал балладу по его сюжету, под тем же названием. Передашь ему. Всё собираюсь навестить, да как-то некогда.
Сказал и сунул в руки мне несколько листков бумаги с плотно напечатанными, через один интервал, стихотворными строчками. А затем, подумав немного, присовокупил к ним поверх текста баллады рукописное посвящение «уникальному творцу» из малоизвестной глубинки. Так что теперь успех моему визиту был обеспечен.
Встреча с автором триптиха «Огонь и розы», о котором я и сам был наслышан немало, мною была отнесена на конец командировки, чтобы уже никакие заботы не помешали нашей, как мне казалось, задушевной и в то же время плодотворной беседе.
Управившись со всеми своими текущими делами, я наконец постучался в калитку Соколовых. Встретила меня зрелая женщина лет сорока – ухоженная, уверенная в себе и весьма привлекательная: светловолосая, голубоглазая, подвижная телом – плотно сбитая, и абсолютно без какого там даже намёка на излишнюю полноту. Оглядевшись, я сразу же заметил, что всё вокруг было также ухожено, как и она сама; заметил и привычную чистоту, а не к моему приходу – поскольку меня здесь совсем не ждали.
Не успел я и глазом моргнуть, как рядом с хозяйкой оказались три любопытные мальчишеские мордашки – мал мала меньше.
Представившись, я объяснил цель своего визита, она в ответ назвалась – Елизаветой Васильевной. А затем посторонилась и, пропуская меня в глубь двора, крикнула:
– Андрюша, это к тебе! Из области.
И приказала старшему – из сыновей:
– Проводи гостя к отцу. И сразу же ко мне. Амором!
Завернув вместе с детворой за угол дома, я увидел в летней беседке, увитой хмелем, среднего возраста мужчину, лет этак сорока – в белой полотняной рубашке – нараспашку, и таких же холстяных брюках, в босоножках на босу ногу, смуглого лицом, третью часть которого покрывали огромные затемнённые очки. Так что мне трудно было составить внешнее представление о нём, разве что сквозь всё его одеяние явно просматривалось, что он сухопар, жилист и крепок телом, и хорошо ухожен.
Беседу он начал первым, протянув мне руку для пожатия и уставив свой взгляд под непроницаемыми стёклами очков в одну точку на моём лице – чуть ниже подбородка, чем и ввёл меня в замешательство. И после этого, впрочем, минутного, непредвиденного мною смущения я вдруг понял: Олешнев, мягко говоря, обманул меня – мой визави не просто плохо видел, он был слеп, а я, оказавшись в дурацком положении, не был готов к разговору с ним.
И потому между нами повисла невольная пауза.
– Я знаком с вами, – сказал он, прерывая её, – знаком по вашим статьям, естественно. Мне жена читала их. Вы журналист-аналитик и лирик одновременно, в общем – романтик. Удивительно редкое сочетание по нынешним временам.
Он явно стремился убрать возникшую неловкость. А я не знал, как себя вести, хотя не скрою: мне было приятно его мнение о себе. Но уж больно смущал меня его не видимый мною взгляд.
