– Ну что ты стоишь пень пнём, или моего тела не чуешь? – прикрикнула она. – Давай три… Вот так!.. Молодец!.. – отдавала она команды. – А теперь ниже… Так…Теперь – лопаточки…Теперь ниже!.. Еще ниже!.. Спинку-то, спинку! Ниже, говорю. Ой!!! Ой-ё-ёй!.. Её-ё-ёй!..
Это какой же мужик выдержит такое искушение, тем более слепец, у которого радости в его душевной котомке ни на грош? Тут даже, если тебя на плаху тащить будут да голову отрубать – не оторвёшься!..
В общем, случилось то, что и должно было случиться. И пусть простит его, этого горемыку, Божья Матерь, что сорвал он ненароком этот отнюдь не запретный, но вовремя подвернувшийся плод.
Дивились бабы, стоймя стояли, молчали – словно обухом по голове тюкнутые. И будто бы осуждая: «Чтобы вот так!!! Да еще прилюдно?!!», всё-таки по доброму завидовали: «Слепой-то он – слепой, да дело своё славно как знаёт!»
А Лизка не унималась, верещала и верещала, вертясь под солдатиком:
– Ой, бабоньки, да что ж это такоё происходит?! Спасите, помогите! Ах, ты – такой-сякой нехороший, что же это со мной делаешь – девицею непорочной!?. Говоришь, слепым-слепой, а сам лучше, чем зрячий.
Тело её волновалось, а глаза смеялись, лучились от удовольствия и, пожалуй, ещё – от счастья, что так повезло с мужиком.…
Первой пришла в себя Василиса:
– И чё ж это тако деется, девочки? Сучка она непотребная! Стыд-то какой!!! Окстись! Как же так-то с убогим солдатиком, да к тому же ещё и слепым, как с чуркой безмозглым обращаться? – всполошилась она, словно квочка, похлопывая себя по бедрам. – Сучка, она и есть сучка. Ни стыда, ни совести. Мерзопакостница, да и только.
– И то – правда. Раз так не можется, то можно же было сделать это втихаря, а не выставлять себя напоказ, – вторила ей Анна, заведовавшая продуктовым ларьком на разъезде.
– Это как же? Как ты, что ли? – съязвила молодая, да как говорится – из ранних, дежурная по разъезду Ксюша, присланная по разнарядке из центра. – Знам, знам про того шоферюгу из райПО, что по ночам в твой «огород» шастат. Смотри, как бы не надорвался, грядки твои пропалывая, а то жене ничего не достанется – подражая местному говору, – прикалывалась молодуха.
– Тебе-то что? Завидуешь, что самой не достаётся? – отпарировала Анна, – тоже мне нравственица объявилась!
– Вот ещё?..
– Ах, молодца! Окольцевала парня. Только надолго ли? – выдала свой комментарий молчавшая до того всё время кладовщица Полина. – Не то что мы, бобаньки.
В общем, высказались все кому не лень. Лишь Мотя ни с кем не вступила в перепалку, а только подняла свою здоровенную ручищу и прикрикнула:
– Хватит собачиться, бабы, цыц!
И когда все успокоились, подошла к тесно обнявшейся парочке, смиренно сидевшей на скамье в уголке для беременных, и спросила:
– Ну, и что ты за спектакль здесь сотворила, Лизовета? И как нам теперь понимать это? И что прикажешь делать, га?! Объясни-ка нам – тупым провинциалкам – как-нибудь попроще.
– А что объяснять? – вскинулась, обернувшись, красная то ли от стыда, то ли от прилившего возбуждения, Лизка. – И объяснять нечего: мой он! Мой! Всю жизнь ждала!
– Брешешь! Знаем мы тебя, шлёндра ты непутевая. Поматросишь да бросишь парня служивого, – крикнула во весь голос Танька – самогонщица, прозванная подругами за её показную скромность Тихоней.
– Много ты понимаешь, курицына дочка! – Взъярилась Лизка. – Не дождёшься! Ишь – прицелилась уже. Во!– скрутила она кукиш. – Накося выкуси!.. Не отдам!
И заплакала, и запричитала:
– И за что вы на меня так окрысились, девочки? Пошто так собачитесь, бабы придурашные, будто бы я у вас последний кусок хлеба отнимаю, да ещё при моём-то парне. Мой он! Мой! Долгожданный. Недолюбленный, недокоханный. Эх, вы!.. Чё ж не радуетесь счастью нашему?
– С чего это?– выкрикнула кладовщица Полина.
– А я что? Я что – прокажённая, что ли? – вновь вскинулась Лизка. – Я! Я! – захлёбывалась она, – я разве не имею права на свое маленькое простое женское счастье? А насчёт стыда – извиняйте, если что не так. Так уж получилось.
И засмеялась:
– Карта на карту легла!
– Всё! Шабаш, бабы! Не для мужских ушей этот разговор, – вступилась за Лизку Мотя. – Шабаш, я сказала!
От её гневного оклика все сразу смолкли.
А Лизка, обернувшись к слепому солдату и крепко прижав его к своей груди, громко – так, чтобы слышали все, спросила:
– Ну что, служивый, такой-сякой нехороший, возьмёшь меня в жёны?
– Поживём – увидим, – помолчав, уклончиво ответил тот.
– Ну вот, девочки, товарки мои ненаглядные, будем считать, что обручение молодых состоялась. Милый сказал: «Поживем и увидим», а я уж, будьте уверены, постараюсь!!! Так что будьте свидетелями и милости просим вас всем кагалом своим к нам на свадьбу! – объявила Лизка.
– Да ты-то хоть знаешь, как зовут его, солдата этого? – крикнула, прячась за спинами подруг, конопатая Верка – путевая обходчица, прозванная Рыжиком за свою огненную шевелюру.
– А как же – Андреем!
– Ну и шельма, эта Лизка, ишь, как всё продумала, всё предусмотрела, – шепнула на ухо Моте Василиса.
