– Так что же вы от меня хотите, сударь?– спросил он более сухо, чем прежде, видимо, приняв меня за посланца Союза художников, которому поручено удостоверится в истинно творческих возможностях его – Андрея Соколова – перед вступлением в эту престижную творческую организацию, дающую её членам немалые льготы.
– Я понимаю. Вы хотите увидеть мою новую работу? – сухо продолжил он. И я наконец пришёл в себя.
Мы без обиняков объяснились: кто есть кто, и зачем я здесь.
Он смягчился лишь тогда, когда я передал ему подарок Олешнева, предварительно зачитав при этом и саму балладу, и дарственную надпись на ней.
И нам обоим сразу стало легче в общении. Но моё смущение, если и ослабло, то всё же до конца не проходило.
«Он живёт в своём мире, ином, чем я, у него другое видение, недоступное мне, человеческих отношений, также как и их понимание, – думал я. – И мне никогда и ничего в них не понять».
Каким-то образом уловив мою неловкость, он сказал:
– Да бросьте вы стесняться. Сейчас выпьем за знакомство и обо всём поговорим. Не вы первый, кто смущается от моего взгляда.
– Лизонька, – позвал он жену, – принеси-ка нам что-нибудь для разговора.
Я понимал его: он стремился поскорее убрать возникшую неловкость, так хорошо знакомую ему при беседе с неизвестным прежде человеком. И лучше всего это сделать по русской традиции за бутылкой доброго вина. И ему удалось устранить возникшую между нами преграду.
А я в свою очередь дал себе зарок не задавать ему никаких неудобных вопросов, кроме одного:
– Как же это вам удаётся?
– Что? Вслепую? – улыбнулся он. – Да на ощупь! У меня теперь всё на ощупь.
– Не понимаю… – Я ждал от него каких-то там приспособлений или трафаретов. Ну, в общем, бог знает что.
Он потянулся и обнял меня.
–Ну, что же, смотри. Ты ведь за этим и приехал. Или нет?
Андрей Владимирович ловко опустил руки под стол, вынул оттуда, видимо, с полки резцы и разложил их на столешнице, а затем достал и само изделие – новую свою работу.
И только теперь я понял, что мой нежданный визит застал его за работой.
А он, размяв кисти рук, начал священнодействовать, поправляя на почти уже готовом полотне деревянной гравюры мелкие детали, каждый раз приговаривая:
– Как я работаю?.. Да вот так! Вот так! Вот так!..
Я был почти полностью подавлен: настолько завораживающим было зрелище!
Он весь напрягся, уставившись мысленным взглядом сквозь непроницаемые очки на доску. Пальцы рук его, словно став зрячими, заскользили по полотну, находя безошибочно и крупные и мелкие детали, как бы разглядывали их и соизмеряя расстояния и размеры, а также и замечая то, где нужно поправить.
Он давал волю резцу не торопясь, время от времени постукивая по нему деревянным молоточком, а то и просто нажимая на торец своего инструмента ладошкой – то сильно, а то и слабее, ну и наконец совсем слабо.
– Откуда это у вас?! – воскликнул я изумлённо.
– С детства, – ответил он, приостановив работу, – наследственное всё это. Ты бы видел, какие чудеса творили с красным деревом мои отец и дед, и какую чудную мебель, резную, с разными там финтифлюшками, как они говорили, изготовляли, то ещё бы не так удивился. Вот уж мастера были – так мастера! На всю Россию. Куда там рококо до них!.. И меня – мальца, к искусству своему приспособили. Только я всё больше тянулся душой к архитектуре да заглядывался на скульптуры. Но, как видишь, их наука не пропала даром. Пригодилась – в моём случае. Ну, что?! Убедился?
Сказал и снова застучал молоточком.
Я заговорил о войне.
– Давай не будем. Не люблю этой темы, – ответил он.
– Почему? – вновь изумился я.
– Да потому, что нет ничего в ней хорошего. Ни для ума, ни для разума, ни для подражания. Одно – душегубство да и только!.. Война, она ведь от лукавого, а не от Бога.
– Но ведь война – основа ваших работ?
– Это совсем другое. Да, война лишила меня будущего. Но не она оставила мне жизнь. И не она подарила мне надежду. И не она вложила в меня талант и творит за меня, делая из слепого зрячего, когда дело касается задуманного. Я, если работаю, то словно исповедуюсь за себя и за тех, кому повезло меньше, чем мне, там – на поле боя. А исповедь – дело сугубо личное. И заодно я словно причащаюсь. Подумай только: всего лишь два миномётных снаряда – один спереди, другой за спиною, рванув одновременно, полностью изменили моё бытиё. Так кто же мне оставил жизнь? Не война же?! И для чего? Не знаешь? Вот и я не знаю. Только бесконечно ему благодарен я за это.
Он поставил доску на самое освещённое место веранды, да так, что тени от резьбы, усиливая впечатление, делали задуманный сюжет рельефнее.
– Ну, что? – спросил он.
От избытка чувств у меня комок подступил к горлу, и слеза накатила в глаза.
– Фантастика! – с трудом только и промолвил я.
