Я стоял с удочкой в зарослях и верил, что поплавок запрыгает по воде, утонет, его поведет в сторону и вглубь, но зеркало реки было не тронуто волнением, и гусиное перо с красными отметками, приспособленное под рыболовную снасть, стояло как вкопанное. Это было мое укромное местечко – земляная куча в самой глубине камышей позади нашего огорода. Той весной деревенский алкаш Толик привез деду с колхозной фермы прицеп перегноя[44], густо перемешанного с глиной. Видать, вечером так захотелось напиться, что грузили экскаватором впотьмах. Вот и накопали. Раскидывать по огороду такое «удобрение» дедушка не захотел, а везти назад это добро не имело смысла, поэтому его и вывалили в речную поросль. И нежданно из «негожего» перегноя получилась чудесная насыпь, с которой шла такая рыбалка, что эмоций было как на картинговых гонках – хоть отбавляй. С бугорка начиналась хорошая речная глубина, а куча, забракованная как подкормка для растений, сработала «на ура» для рыбной братии. Ловить тут – одно удовольствие. За утро можно было на обычную бамбуковую удочку, а то и на выломанную в кушерях палку с привязанными снастями поймать с ведерко метисов[45], красноперок, сазанчиков, окуней.
Солнце поднималось все выше и начинало припекать. Я услышал шорох позади и обернулся. По камышовой дорожке, держась за торчащие стебли, шла Наташа и улыбалась. Мое сердце забилось часто-часто.
– Привет, Димчик! – услышал я, и от этого обращения мне стало так тепло.
Я подумал о том, что сейчас редко называют по имени. В школе – по фамилии чаще всего учителя кличут. «Бобриков, к доске!» – и сердце замирает. Друзья обращаются безлико, на «ты», будто бы и нет имени у тебя. Или кликухи придумывают. Нет в школе Андреев, Сереж, Виталиков, Игорей; есть Жирный, Армян, Лось, Псих и прочие. Меня, естественно, Бобром звали во дворе. Что ж, не так плохо! По имени называют в наше время только самые близкие, да и то со своими оттенками. Вот, например, когда мама приходит с родительского собрания или с работы и из коридора слышится: «Дмитрий!» – знай: хорошего не будет. Жди нагоняя. «Дима» – нейтральнее и безопаснее, а «Димка» – совсем хорошо, как бы любя. Так меня бабушка с дедушкой обычно называют. И Анька еще, но у нее как-то немного задиристо получается. А тут – Димчик. Это же просто чудесно!
Наташа преодолела все камышовые препятствия, я протянул ей руку и помог забраться на бугорчик. С него открывался чудесный вид на реку, другой берег был как на ладони, а нас укрывали камыши с трех сторон – по бокам и сзади.
Усевшись совсем рядом на мою старую куртку, расстеленную на вершине бугра, Наташа прикоснулась ко мне плечом и не стала отодвигаться. Она чуть опиралась о мою руку и смотрела вдаль. Происходящее было похоже на невероятную сказку, выигрыш в лотерею, на пятерку по химии, когда ты ничего не учил. Я слегка повернул голову и встретился с Наташей взглядом. Она чуть смущенно опять заулыбалась, посмотрела на поплавок и еще сильнее улыбнулась, всматриваясь в сторону горизонта.
В воде что-то зашевелилось, зашуршало, и из камыша деловито выплыла рыженькая ондатра. Она по-хозяйски подобралась к поплавку, а потом нырнула в речную глубину.
– У нее здесь недалеко домик-хатка. Она тут живет, – сказал я.
Мне вновь подумалось о том, что у нас с Наташей через несколько лет тоже может появиться собственный уютный уголок здесь, в деревне. И от этого стало тепло.
Для меня был важен каждый артефакт, каждое свидетельство того, к чему прикасалась Наташа. Я хранил обрывок бумажки с ее почерком, где она записывала стихотворение. Нашел его случайно, под лавкой в ее дворе, и не мог не забрать себе на память. Малиновая резинка с ее волос, которую она потеряла во время игры в бадминтон, тоже хранилась у меня. Я, конечно, пытался вернуть ей пропажу, но Наташа сказала, что ее давно пора выбросить, положила резинку на почтовый ящик у калитки и забыла. А я забрал.
В моей коллекции было сокровище – Наташина фотография годичной давности, которую я сделал на простенький аппарат «Смена». Вернее, у меня должна была получиться целая серия снимков, но после проявки пленки выяснилось, что все негативы оказались засвеченными и получился только один. Наташа в коротеньком платьице стояла у дерева и снисходительно позировала. Я часто рассматривал снимок, когда скучал по ней. А скучал я по ней всегда. Фотографию я взял с собой в деревню и доставал ее, когда никто не видит, особенно Анька.
