Тогда, я сделал вывод, как бы тяжело ни было признать, что Витька и Наташа теперь вместе, нужно порадоваться их взаимности, тому, что они нашли свою половинку: мой лучший деревенский друг и моя самая-самая… Ком в горле. Моя ли? Моя! Потому что моей любви ничто не помешает. Если только я смогу это принять. Смогу ли? Как теперь мы будем общаться? Витька вдвоем с Наташей, а я буду на них смотреть, и сердце будет разрываться на части? И плюс Катька в придачу. А если она, впечатлившись опытом сестры, вдруг станет прозрачно намекать мне, что было бы хорошо и нам пару образовать? Я же просто не смогу это вынести!
Нет! Я буду приезжать в деревню и проводить время в одиночестве: помогать по хозяйству бабушке с дедом, ходить на рыбалку, время от времени встречаться с Витькой, по старой дружбе интересоваться его счастьем. Но прежних отношений уже не будет. Может, к тому времени Анька подрастет и станет собеседником, разнообразит мою одинокую деревенскую жизнь. А потом, когда я женюсь на ком-нибудь от безысходности, может, мы и будем опять дружить, теперь уже семьями. Но это тоже непросто. Потому что такой, как Наташа, мне уже не найти. Все изменилось, и ничего уже не будет так, как прежде. А еще, похоже, рухнули все мои планы насчет счастливой деревенской жизни с фермой, домом и большим огородом. Потому что этот дом без нее был мне не нужен.
Витька с Наташей по дороге в магазин и обратно мне так и не встретились. И это обстоятельство взволновало меня еще сильнее. Я представлял, что они сидят где-то вместе и воркуют, как голубки. Думать ни о чем, кроме их любви, просто не мог. Я даже изменил своей традиции объедать хлебный край в булке по дороге домой. Не до того, чтоб брюхо набивать!
Погруженный в свои мысли, я не стал заходить ни к кому, а прошел мимо – к нашему двору. Около калитки на толстом вязе – деревянный самодельный почтовый ящик. В нем жил паук, порой обтягивающий своей тонкой нитью свежую газету, всунутую почтальоншей тетей Лизой. Она ездила на старенькой упряжке с кобылкой и всегда приветливо здоровалась. Помню, я как-то показывал этого паука Наташке и Катьке. А они визжали, как испуганные поросята. Витька тогда предложил убить паука, а я не разрешил, потому что это был наш паук, я к нему привык, и он был живой. У меня с ним связаны воспоминания. Мои и ничьи другие. Я открыл ящик и посмотрел внутрь. Почты по субботам не было, но мне нравилось проверять ящик, как будто бы в нем могло что-то появиться такое необычное и фантастическое. Паук сидел в углу. Я грустно улыбнулся ему и сказал:
– Помнишь Наташу, которая визжала громче всех, когда тебя заметила? Больше мы ее с тобой не увидим. Замуж выходит. Но не за меня.
Мне стало так грустно от своих слов и мыслей, что я зашел во двор, положил тряпичную сумку с хлебом в кухонный стол, пахну́вший на меня чем-то уютным и пряным. Заходить в дом мне не хотелось. Все наши небось спали, как бобры, и готовились к вечерней картошке.
На цепи маялся от жары и от нечего делать лохматый Тузик. Он, как всегда, виртуозно-жалостливо выклянчивал что-то повкуснее. Научился он этому искусству давно, когда был еще кутенком[43] и бегал без привязи по двору. Я пожертвовал ему пару пирожков с картошкой и печенкой, которые вчера пекла бабушка. Тузик брал еду с рук аккуратно, боясь укусить добродетеля, то есть меня. Он был искусным попрошайкой, мог выцыганить все что угодно. И ничего не стеснялся. Мне бы так уметь! В качестве благодарности за пирожки он ткнул мокрым носом мою руку и лизнул ее, а затем преданно смотрел в глаза, надеясь на еще одну подачку.
Мне захотелось посмотреть куда-то вдаль, на степной простор, разбавить свою печаль бескрайним небом и насытиться видом недосягаемого горизонта. Я вышел на скотный двор, а оттуда и в огород. За камышами синела река, желтели поля на том берегу, где мы были счастливы. Белые кучи ватных облаков ползли по небу. Природа жила и наслаждалась своим неусыпным ритмом. Ноги меня привели к сеновалу за коровником, я залез в ароматную мякоть свежего сена и через несколько минут провалился в сон.
