– Нет, что ты, – заверил ее Джордж. Он сидел на краю кровати в спальне золотых и красных тонов, убранной в стиле эпохи Людовика XV, и с обожанием смотрел на свою прелестную дочку, которую заботливо держал на руках. – Корнелия чудесная, очаровательная, здоровая малышка. Никому и в голову не придет думать о деньгах. Ее назовут самой умной, самой красивой девочкой на свете…
– И самой обожаемой! – подхватила Эдит, улыбаясь мужу. Тот улыбнулся в ответ, на мгновение оторвав взгляд от новорожденной дочки.
– Эди, ты превзошла саму себя, – сказал Джордж.
Ее кольнула тоска по родителям. Много лет прошло со дня их гибели, и она жалела, что сейчас их нет рядом и они не видят ее дочку в этой изысканно убранной комнате – самой красивой в доме, с видом на эспланаду. Ей хотелось, чтобы родители увидели, как она сама выросла, как теперь живет и, главное, что у нее все хорошо.
– Джордж, как ты думаешь, какой она будет, когда вырастет?
Джордж погладил малышку по щечке.
– Думаю, она будет упрямой, но доброй, своевольной, но мудрой, сильной и энергичной, но отзывчивой по отношению к несчастным и тем, кому меньше повезло в жизни. – Джордж повернулся и улыбнулся жене. – В общем, милая, думаю, она будет похожа на свою мать.
Джордж передал ей новорожденную. От его слов у Эдит потеплело на душе. Живя в Билтморе, она больше всего хотела доказать мужу, – да и всему миру, – что ей дороги не только поместье, но и те, кто трудится на его благо. Создание долговечного наследия имело первостепенное значение для Джорджа, а теперь и для нее. И она, конечно, понимала, что рождение ребенка – еще один шаг к достижению этой цели.
С самого момента появления Корнелии на свет стало ясно, что она – не только дочь Эдит и Джорджа Вандербильтов, но и дочь Эшвилла. Она еще не родилась, а местные жители уже заявили на нее свои права, и это вселяло в Эдит невероятное чувство умиротворения. Значит, эшвиллцы всегда будут заботиться о ней, всегда будут ее любить. В газете «Шарлотт обсервер» даже напечатали поэтическое посвящение «Чернопятой Нелл»[39], в котором восхвалялись ее красота, очарование и изящество.
Джордж поцеловал жену.
– Я позову няню. Тебе надо отдохнуть.
– Пока не надо, – прошептала она неуверенно, как ребенок, умоляющий родителей разрешить ему поиграть еще немного перед ужином.
Джордж похлопал ее по ноге.
– Как скажешь.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. Эдит посмотрела на дочку.
– Видишь, что там, за окном?
Малышка зевнула. Значит, «да», рассудила Эдит.
– Это твой дом. Не только то, что внутри, не только твоя спальня, большая гостиная, банкетный зал. Здешние леса, земля, горы – все это твоё. Все это станет частью тебя, как оно стало частью твоего отца, меня, и куда бы ты ни уехала, чем бы ни занималась, все это будет манить тебя вернуться домой.
Эдит смотрела на личико малышки и понимала, что у нее больше не будет беззаботных дней, она всегда будет стремиться обеспечить для Корнелии лучшее, что может дать жизнь.
Джордж, должно быть, в душе молился о том же самом. Месяца через два после крестин Корнелии он устроил для дочери еще одну церемонию, крестины совсем другого рода. В церкви ее крестили святой водой, теперь пришла пора окрестить ее горным воздухом, землей, листвой, чтобы она стала дочерью не только Господа, но и Эшвилла. В церкви Всех Душ Джордж установил витражи в память о многих людях, которым он хотел отдать дань уважения, а в честь Корнелии посадил дерево.
Для этого он выбрал магнолию длиннозаостренную – дерево с крупными широкими листьями и крепкое, которое непременно должно было пустить корни. В момент посадки его высота составляла около трех с половиной метров, но за срок жизни оно могло вырасти раз в пять выше. Дерево росло быстро и становилось красивым. Джордж и Эдит надеялись, что их дочь тоже вырастет высокой и красивой. Цветы этого дерева имели приятный аромат, но внешне были менее выразительными и пышными, чем цветы южной магнолии. По мнению Джорджа, это был подходящий символ атмосферы роскоши в сочетании с деревенской простотой, в которой будет проходить детство Корнелии.
Когда магнолия была посажена, Эдит протянула руку и коснулась ветвей дерева, которому суждено было стоять у билтморского пруда, увековечивая память о ее дочери, еще долго после того, как никого из них не останется в живых. Мизинец ее украшало кольцо с крупным опалом, подаренное ей Джорджем в честь крестин Корнелии. Кольцо это было антикварным, и на нем, как ни странно, были выгравированы ее девичьи инициалы, «Э.Д.», а оправа, согласно легенде, была такая же, как у кольца Жозефины, подаренного ей супругом, Наполеоном Бонапартом. Прижимая к себе малышку одной рукой, Эдит подумала о Наполеоне и его ставшем знаменитым изречении: «Пусть спит. Ибо, проснувшись, она сдвинет горы».
Эдит и Джордж часто говорили о будущем Корнелии, каким оно будет. Сдвинет ли она горы? Вдохновят ли они ее? Эдит смотрела на малышку, и сердце ее переполняла радость. Казалось, что оба предположения наверняка сбудутся.
