– Бедняжка, – посетовала я. – Гора тарелок и бокалов была знатная. А что ты натворила? Я что-то подзабыла.
Джулия сложила на груди руки.
– Да в том-то и дело, что ничего. Подруга попросила передать записку своему бойфренду, меня за этим застукали и оставили после уроков.
Я рассмеялась: она и теперь еще кипятилась из-за того, что тогда ее сделали без вины виноватой.
– А мама не поверила, что это была не моя записка.
– Зато я тебе поверила, – сказала я, стиснув ее колено.
Джулия кивнула.
– А помнишь, что ты сделала, чтобы поднять мне настроение?
Мне сразу вспомнился тот день, и я охнула.
– Я достала из шкафа фату и разрешила тебе ее примерить, прямо в резиновых перчатках!
– Это был лучший день в моей жизни, – кивнула Джулия с серьезным видом и, помолчав, воскликнула: – Постой! Если ты была уверена, что я не виновата, почему я все равно мыла ту посуду?
– Дорогая, хорошую помощницу найти не так-то просто, – подмигнула я ей.
Джулия уставилась в свой бокал.
– Бабушка, наша фата всегда служила символом большой любви, которая когда-нибудь найдет и меня. А теперь получается, что я ее запятнала.
Я обняла внучку одной рукой и, глядя на огонь в камине, вспомнила, как моя мама вот так же прижимала меня к себе, когда я со страхом думала о своем будущем.
– Девочка моя родная, она не запятнана.
– Нет?
Я покачала головой.
– Как ты не понимаешь? Фата спасена. Ты приняла труднейшее в своей жизни решение, уйдя от Хейза. И тем самым спасла фату. И я абсолютно уверена, что большая любовь тебя непременно найдет.
– Уверена?
– Безусловно.
Внезапно мне стало ужасно грустно. Я нашла свою большую любовь, а теперь его нет. И, глядя в лицо внучки, я невольно вспомнила тот день, когда, как мне казалось, жизнь моя по-настоящему началась.
Мне тогда был двадцать один год. Я с опаской смотрела в окно автомобиля, чувствуя, как сводит живот на виражах, тем более что под нами разверзалась умопомрачительная пропасть. В «форде» 1958 года выпуска мы катили параллельно Френч-Брод-Ривер, направляясь в «Гров-Парк-Инн», и, если бы папа на повороте ошибся хотя бы на шесть дюймов, мы рухнули бы в реку. Я глянула на него. В сине-белой полосатой рубашке с коротким рукавом и брюках цвета хаки, он беззаботно насвистывал за рулем. Ему все было нипочем.
Я предпочитаю во всем иметь запас. Летать на самолетах с двумя двигателями, а не с одним. Сдавать курсовую за неделю до установленного срока, – на случай внезапной болезни или скоропостижной кончины кого-то из родных. Такая езда мне совсем не нравилась.
Я снова закрыла глаза и, воображая, будто держу в руке четки, принялась вслух молиться: «Отче наш, сущий на Небесах…». После собиралась десять раз прочесть «Радуйся, Мария» и затем один – «Слава Тебе, Господи», как меня учили. Мы не были католиками, но, отучившись, по настоянию мамы, двенадцать лет в католической школе для девочек, я была пропитана догматами католицизма. Отправляя меня туда, мама рассчитывала, что мне привьют благочестие, которого, как я подозревала, недоставало ей самой.
И ее задумка почти удалась.
– Радуйся, Мария, благодати полная… – начала я вторую молитву, но мама с заднего сиденья меня перебила:
– Барбара, ради бога! Хватит уже!
Мама никогда не ездила на заднем сиденье. Но меня в машине ужасно укачивало, из-за чего нам приходилось часто делать остановки, и за многие годы мучений мама наконец-то поняла, что лучше уступить мне кресло рядом с водителем, если мы хотим быстрее добраться до места.
Мама закурила и опустила стекло. Я, и не оборачиваясь, была уверена, что она рукой придерживает желтую шляпу в тон платью, чтобы ее не сдуло с головы.
– Если мы сорвемся, – добавила она, – фату кто-нибудь подхватит.
Фата. Знамение, которого ждала моя мама, – то самое, что убедило ее принять от отца предложение руки и сердца. Эта фата, наказывала она, должна в нашей семье передаваться из поколения в поколение, и сама одалживала ее подругам, кузинам, всем, кому доверяла. По словам мамы, любой из женщин, кто ее наденет, обеспечен долгий счастливый брак. Пока в этой фате выходили замуж только моя мама, две ее сестры и моя кузина. И пока фата оправдывала свою репутацию. Что ж, тем лучше для меня. Фата уже слыла легендой в нашей семье. И мне импонировала мысль, что я передам будущим поколениям нечто особенное, – разумеется, при условии, что фата не закончит свое существование на дне Френч-Брод-Ривер.
– Да уж, Глэдис, – от души расхохотался отец, сидя за рулем. – Бог с ней с Барбарой, лишь бы драгоценная фата была спасена. – Он отвел руку назад и стиснул мамино колено.
– Папа! – взвизгнула я. – Держи руль обеими руками!
– Барбара, тебе когда-нибудь грозила опасность, когда машину вел я? Сколько раз по моей вине ты попадала в аварию со смертельным исходом?
– Одного раза достаточно, – буркнула я, проглотив тошнотворный комок в горле.
А потом я увидела свое избавление – «Гров-Парк-Инн», отчего мой расстроенный желудок мгновенно успокоился. Мы добрались до спасительной гавани.
