Закрыв глаза, я представляла, как играю с отцом в гольф, с матерью – в теннис, прыгаю в бассейн с кузинами. Ощущала во рту вкус гренок, поджаренных в молоке с яйцом – знаменитого фирменного блюда гостиницы; воображала, как мы, за целый день нажарившись, напотевшись на солнце, стоим на высокой каменной террасе и наслаждаемся прохладой, которую приносит горный ветер.
Это место много лет было моим раем, моим прибежищем. И теперь, всего через три дня, оно запечатлеется в моей памяти еще двумя важными событиями. Я выйду замуж за Рейда, моего возлюбленного, который изменит мою жизнь. Потом мы проведем здесь медовый месяц, который ознаменует начало нашего супружества. И, если магическая сила фаты – это не сказки, мы будем счастливы вместе до скончания наших дней.
И мы были счастливы. Фата не подвела. Эта фамильная реликвия, которую передала мне мама, сделала свое дело: у нас с Рейдом, вне сомнения, был удачный брак. С того счастливого дня много воды утекло, и я, восьмидесятилетняя старуха, могу точно сказать, что жизнь полна вопросов, неопределенностей, рисков. Наша фата – единственное, что незыблемо, надежно. Спасительный якорь, за который всегда можно уцепиться, – несмотря ни на что. По мнению Джулии, если она докажет, что наша фата принадлежит Вандербильтам, мы должны будем вернуть ее законным владельцам. Но я намерена до последнего бороться за то, чтобы сохранить эту фату в нашей семье.
Корнелия зевнула и потянулась. Она находилась в своей прежней спальне в Билтморе. Ее взгляд заскользил по парчовой ткани балдахина, ладони поглаживали толстое мягкое покрывало из той же материи. Она улыбнулась, глядя на розовую лепнину, украшавшую потолок. Раз она в своей детской комнате, значит, все замечательно. Но что это там: трещина на потолке? Краска на лепнине шелушится? На истончавших занавесках скопилась пыль?
Ей стало дурно. Страх, печаль переполнили сердце и приковали ее руки и ноги к кровати. К
Впервые со дня свадьбы – не считая тех случаев, когда кто-то из них на время отлучался из Билтмора – Корнелия спала отдельно от мужа. А ей ужасно хотелось прижаться к нему, положить голову на его мускулистую грудь, ощутить себя в его объятиях. Отправившись ночевать в свою детскую комнату, Корнелия намеревалась наказать мужа за то, что по его настоянию она вынуждена сегодня открыть их дом для публики. Теперь она понимала, что наказывает себя. Уж кто-кто, а Джек меньше всего был виноват в свалившихся на них бедах.
И все же этот шаг знаменовал конец эпохи. С тех пор, как ей исполнилось двадцать пять лет и она стала полновластной хозяйкой Билтмора, Корнелия регулярно устраивала приемы в особняке – в конце концов, это был век джаза, – что создавало впечатление привычного существования. В полночь шведские столы в галерее гобеленов, званые ужины в банкетном зале, поздние завтраки у бассейна. Билтмор-Хаус использовался по назначению, как и было задумано. Стараясь спасти поместье, большую часть своего капитала Корнелия инвестировала в компанию «Билтмор». Усадьба принадлежала ей. И она собиралась жить здесь и получать от жизни удовольствие. Пока, разумеется, несколько месяцев назад не рухнул фондовый рынок. И тогда пришлось свое прежнее житье-бытье поставить на паузу.
А теперь еще и
Раздался тихий стук в дверь, и Корнелия на мгновение вообразила себя восьмилетней девчонкой, почти ожидая, что в комнату вплывет горничная, неся ей завтрак в постель. Но, конечно, это была фантазия. После смерти отца штат прислуги с каждым годом сокращался и теперь был доведен до самого необходимого минимума. Мама забрала к себе свою камеристку и личного лакея, чтобы еще больше сократить расходы на содержание особняка. Оставшихся слуг по пальцам можно было пересчитать, и работы у них было невпроворот, они не знали, за что хвататься. Завтрак теперь накрывали в формате «шведского стола» в холостяцком крыле. Джек взял в привычку величать Билтмор Недобилтмором, что его самого ужасно веселило. Корнелию порой это прозвище тоже забавляло. Но не сегодня. Вместо горничной в комнату вошел ее муж.
Бог свидетель, Джек ведь пытался помочь. А она ему за это платила черной неблагодарностью.
– Прости, дорогой, – извинилась Корнелия. – Я очень сожалею. Правда.
Все, кто был знаком с Корнелией, воспринимали ее, как вихрь. В ней сочетались воодушевление матери и «охота к перемене мест», что была свойственна ее отцу. Именно это, была уверена Корнелия, Джеку импонировало в ней больше всего. Сам он был подобен устойчивому умеренному ветру, который не позволял крениться ее кораблю. И он был замечательным отцом. Сама она могла только мечтать о том, чтобы быть своим детям столь же хорошей матерью. Джек обожал возиться с их маленькими сынишками. Корнелии это было просто не дано. И она знала, что зачастую он понимает ее как никто другой.
