– Девочка моя, – сказала она, – в этой комнате я родила тебя, а ты – Джорджа. Эта комната знает и охраняет нас. Папа будет с тобой, и я тоже.
Меньше чем через час родился Уильям Амхерст Вандербильт Сесил. О своем появлении он оповестил громким требовательным криком. Его мать была жива и здорова. Корнелия взяла на руки крохотного сына и мгновенно позабыла про свои страхи. Это были минуты абсолютного блаженства. Она смотрела в голубые глазенки, на ангельское личико, напоминавшее ей лицо Джека, и пыталась представить, какое будущее ждет ее кроху, как он будет расти и меняться – и как мир будет меняться вместе с ним. Ее обволакивала тишина, все было спокойно.
– Что бы ни случилось в твоей жизни, – прошептала она ему, – у тебя всегда будет мать, которая верит, что ты способен достать луну, и любит тебя до самозабвения.
В комнату почти неслышно вошла Эдит. Корнелия обрадовалась: маму она сейчас больше всех хотела видеть. С минуту вдвоем они посидели в безмолвии. Потом Корнелия передала новорожденного матери. Ее мать, ее сын. В спальню влетел Джордж, которому было три с половиной года. Вид у него был растрепанный: льняная рубашка перекособочена, выбилась из шортов.
– Я хочу посмотреть на маленького! – смело заявил он. Джордж вскарабкался на кровать, уселся рядом с матерью, и Эдит поднесла к нему Уильяма.
– Ты теперь старший брат, Джордж, – сказала она.
– Мама, а со мной в тракторы он может играть? – спросил Джордж, пытливо глядя на мать.
Корнелия склонила набок голову, словно серьезно задумалась над его вопросом.
– Пока еще нет. Но скоро он будет с тобой играть.
– Ладно, – кивнул Джордж. И, затем, словно наконец-то вынес суждение, добавил: – Мама, а братик мне нравится.
Корнелии казалось, что сердце набухло у нее в груди, и довольство – чистейшее, беспримесное – заполняет каждую клеточку ее существа. Никогда еще она не чувствовала себя столь удовлетворенной и гордой.
Теперь, по прошествии менее двух лет, Корнелия снова улыбалась своим сыновьям. Ее по-прежнему переполняла гордость. Но, как это ни ужасно, ее мучила неудовлетворенность. Она высоко подняла голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
– Ну что, идем? – спросил Джек. Они медленно спустились по величественной лестнице, и Джек повел ее к парадному входу в особняк, который через несколько минут она уже не сможет назвать подлинно родным домом ее семьи.
Корнелия знала, что она никогда не вспомнит речи, произнесенные в ознаменование открытия особняка для публики или в память об ее отце. Когда она передала Уильяма Джеку и подошла к микрофону, чтобы выступить перед журналистами, жителями Эшвилла, мужчинами и женщинами, которые являлись неотъемлемой частью Билтмора дольше, чем она сама, ей казалось, что она покинула свое тело и смотрит на себя со стороны.
– Мы оба уверены, – услышала Корнелия свой голос, – что, открывая Билтмор для публики, мы воздаем должное памяти моего отца. Ведь Билтмор – результат созидательного труда всей его жизни.
Глядя на лица людей в толпе, Корнелия осознала, что пришла пора и ей сделать свой выбор.
Бабушка на кухне готовила ужин, а я наконец-то выгрузила из машины наши сумки, размышляя сразу обо всем на свете. Родители съездили к Хейзу, забрали мои вещи и отвезли их домой к Саре, куда я отправлюсь через несколько дней. Мы с ней всегда мечтали жить вместе, и, даже если мне не разрешат вернуться в университет, в Роли я без труда найду работу. Я знала, что мы с Сарой поладим, и, поскольку мы будем делить расходы на проживание, мне не придется брать очередную студенческую ссуду. Как-то так. Отныне я полагаюсь только на себя. Больше никакой зависимости от Хейза.
Мне было совестно, что я продолжаю упорно игнорировать его сообщения, а он их накидал, должно быть, штук десять. Да еще эта фата… Сегодня утром бабушка еще более безапелляционно отметала мои догадки. Может, она и права. Если подумать, по большому счету, я просто пыталась таким образом отвлечься от своих насущных проблем.
И все равно, меня так и подмывало сесть в машину, поехать к родителям, взять фату, вернуться с ней в Билтмор и сравнить с копией, экспонировавшейся в музее. С другой стороны, оригинал уже десятки лет считался утерянным. Еще каких-то несколько недель погоды не сделают. Интересно, мама снова герметично запечатала фату в одной из воздухонепроницаемых коробок, где она хранилась до моей помолвки? Внезапно меня захлестнуло чувство вины. Я ведь была обручена с Хейзом. Надо хотя бы позвонить ему. Я поставила сумки у входной двери и, убедившись, что возле дома мобильная связь есть, решила покончить с неприятным делом раз и навсегда.
