А спустя ровно год одна из наших медсестер рассказала о коте, который оказался на улице. Вот уж она его нахваливала: какой красивый, как похож на Германа, какой чудесный и всеми во дворе любимый, как ему одиноко и скоро станет совсем холодно жить на улице, как дружит со всеми котами и кошками, а они, выгонявшие всех чужаков, его приняли… Было понятно, что она очень хочет, чтобы мы его взяли в хоспис.
Я была обескуражена: вспомнила все контраргументы и решила даже не думать всерьез об этой затее. Но однажды медсестра просто пришла в хоспис с котом в переноске, занесла его во двор через проходную, приговаривая: «К нам вернулся Герман» и делая вид, что это вовсе не чужой кот, а уж Германа-то все обратно примут. Я поняла, как она мечтает, чтобы он жил у нас, в нашем большом доме.
Поставили переноску во дворе, открыли дверцу, я взяла кота на руки, и все вокруг в один голос защебетали:
– Посмотрите, Дилноза, как он урчит, он вас уже полюбил и признал в вас хозяйку. Всё, теперь это ваш кот. Филя! Посмотри, как тебе тут будет хорошо!
Ну имя у него будет другое, решила я про себя. И, уже не выпуская кота из рук, поднялась в кабинет, немного оглушенная всем случившимся: ведь мы даже не согласовали его появление в хосписе ни с сотрудниками, ни с руководством…
Я посадила кота в кресло и задумалась: как пройдет его первая ночь у нас? Взять домой было нельзя, и он остается один в незнакомом месте…
На следующий день, придя на работу, я осторожно открыла дверь, боясь увидеть разрушенный кабинет. Но всё, как и сам кот, было ровно так, как я оставила перед уходом.
Кстати, только позднее мы увидели, что он урчит с каждым, кто к нему прикасается. Но лукавить не буду, у нас с ним сложились действительно особенные отношения.
Так Филя поселился у нас в Первом московском хосписе. А наша Анна Леонидовна, которой сто четыре года, внимательно разглядев его, сказала:
– Черный. Ну ничего, ничего.
Тоже хочется рассказать что-нибудь интересное из нашей повседневной жизни, получается как-то коряво, но попробую.
К нам вчера новый пациент поступил, и медсестра стала его с хосписом знакомить: «Вон там чайный уголок, чтобы чаю попить, а еще у нас “тележки радости” бывают и концерты», – а он в шутку ее спрашивает: «А коньяк наливают?»
Ну, медсестра, не поняв шутки, подходит ко мне и говорит, что вот, мол, новый пациент коньячку хочет. И я, такая вся деловая, согласовала все с лечащим врачом, прихожу к пациенту торжественно с рюмкой и шоколадкой: мол, рада познакомиться.
А он в этот момент по телефону разговаривал с женой, видит меня и в трубку очень удивленным голосом:
– Тут коньяк принесли…
Кладет трубку, я ему говорю:
– Вы коньяку хотели?
А он:
– Да я вообще-то совсем не пью…
Ну в общем, мы смеялись сегодня с ним и всей палатой! Кажется, ему у нас начало нравиться…
Ему восемьдесят пять лет. Он бывший летчик-истребитель, у него десятки медалей и орденов.
Петр Сергеевич – пациент выездной службы хосписа. В стационар он приезжает по делам, а иногда и просто в гости на праздники. Например, на пикник в саду 9 мая.
А в этот раз он попал на фотосессию «Один прекрасный день». И очень кстати: в эти дни с супругой Ольгой Николаевной они отмечают годовщину свадьбы – тридцать шесть лет вместе.
Во время стрижки и пока супруге делали укладку, маникюр и макияж, Петр Сергеевич делится:
– Я не боюсь умереть. Знаете, смерти вот совсем не боюсь. Чего ее бояться-то? Да и возраст у меня уже такой… Больше всего боюсь не успеть сделать то, что хочу, что запланировал. Когда все сделаю, тогда уже и уходить можно. А пока нет. Вот мы сейчас дом строим. А как я жену оставлю с домом недостроенным? Нет. Так не пойдет. Снаружи я уже все сам сделал, только крышу нам по заказу делали. А так все сам. Теперь надо внутри доделать.
Удивительным образом у нас в одной палате встретились два армянина, к тому же с одинаковыми отчествами – оба Арменовичи. Не могу сказать, что они с первой минуты были рады такому совпадению: Гагик Арменович уже привык к одноместному размещению, а Ашот Арменович приехал очень уставший и все время хотел спать…
Чтобы не тревожить их, кровати поставили так, чтобы пациенты друг друга не видели, да еще и разделили ширмами – оба к этому моменту уже не могли вставать…
К каждому постоянно приходили их большие семьи с провиантом: жены, дети, внуки, общались между собой, обменивались рецептами хаша и хашламы.
Понемногу оба Арменовича тоже начали общать-ся из-за ширм, но в основном часами спорили (и порой на повышенных тонах, так что приходилось заглядывать в палату и проверять, не пора ли разнимать) – про политику, экономику, вред курения и про то, каких писателей можно считать великими.
И вот в один прекрасный день Гагик Арменович захотел помыться в ванной, и его повезли прямо на кровати в специально оборудованную комнату. По дороге он говорит: «А ну-ка подвезите меня к этому упрямцу!», имея в виду своего соседа.