Сцена, которая позднее произошла в султанском дворце между Халилом и молодым султаном, оставляла мало сомнений в завоевательных намерениях последнего. Вечерами Мехмед без устали разъезжал по улицам Адрианополя, казалось, весь во власти неуемного желания завоевывать новые земли, но, прежде чем пускаться в такое дерзкое предприятие, как осада Константинополя, он желал прояснить, каковы на этот счет настроения его подданных. Одной бессонной ночью 1452 г. султан Мехмед послал своего евнуха с повелением призвать к нему Халила-пашу. Тот, зная об алчности султана, позаботился прихватить с собой на ночную аудиенцию наполненную золотом чашу. Войдя в покои султана, Халил застал его полностью одетым и сидящим на краешке кровати. Увидев чашу с золотом, султан удивленно воскликнул: «Это еще что такое?» Великий визирь смиренно ответствовал: «Таков обычай, что призванный своим господином вельможа не должен являться пред его очи с пустыми руками». В ответ Мехмед раскрыл великому визирю Халилу свои замыслы: «Не злата мне нужно от тебя; единственное, чего желаю, так это помощи от тебя в завоевании Константинополя!» Визирь склонился в поклоне перед волей султана, и тогда Мехмед возгласил: «Уповая на милость Аллаха Всевышнего и Пророка Его, мы возьмем этот город!»
Мехмеду противостоял новый византийский император Константин XI Драгаш из династии Палеологов. Он облачился в императорский пурпур в январе 1449 г. по смерти своего брата, императора Иоанна VIII. Новый император производил внушительное впечатление: он был высок, строгие черты его лица выражали решительность, он больше славился неустрашимостью, прямотой и личной отвагой, чем приверженностью придворным ритуалам и церемониям. Предпочитал носить стальной шлем и латные доспехи поверх белых одежд, чаще всего из грубой ткани, желая подчеркнуть, что, возможно, ему предстоит стать военачальником. Он был дважды женат, но, как и его братьев, судьба обрекла Константина на бездетность. Он уже решил для себя, что не будет просить военной помощи у западных держав Европы, поскольку, в отличие от брата, не имел склонности выклянчивать ее. Будучи реалистом, император прекрасно представлял всю безнадежность положения Византии. Еще прежде он предпринимал некоторые, правда безуспешные, попытки улучшить положение — например, хотел взять в жены вдову султана Мурада II Мару, дочь сербского деспота Бранковича, но та предпочла остаться в относительно безопасных стенах сербского монастыря, куда, овдовев, удалилась. Император Константин признал провозглашенное в 1439 г. Флорентийским собором воссоединение восточного православия с Римско-католической церковью, и по его указу в соборе Святой Софии проводились сослужения православных и католических священников. Правда, горожане сторонились таких церковных служб, отказываясь стоять на них бок о бок с католиками, и в конце концов величественный храм, построенный еще императором Юстинианом, пришлось закрыть. Единственную реальную надежду на спасение византийцы связывали с Яношем Хуньяди — тот, как только убедился, что высказанные Мехмедом намерения захватить город вовсе не были пустыми угрозами, сразу отправил посольство в Константинополь. Но послы были отозваны еще до того, как турки начали осаждать Константинополь. Трансильванский воевода всегда славился своей практичностью, а теперь еще пользовался советами Влада Дракулы и потому рассудил, что лучше сосредоточить свои изрядно оскудевшие военные ресурсы на защите собственных границ и в Трансильвании, где командовал Дракула, и на южном фланге, оборона которого опиралась на неприступную Белградскую крепость, представлявшую для Хуньяди гораздо более важное стратегическое значение, чем далекая византийская столица.
