Увидев золото, писец, высохший сутяга с желтым, изрытым оспой лицом, вытянутым вперед и по-лисьему заостренным, бросил нервный взгляд на коллег по писарскому искусству и, убедившись, что никто из них не заметил полученную драгоценность, принялся за дело. Он сочинил восемьдесят семь вопросов, но, немного подумав, зачеркнул последний, гласивший… Но нет, мы не будем приводить его здесь, ибо те 86 вопросов, что оставил он, уже превращали любого, посягнувшего на ребенка, в разбойника, а этот — по меньшей мере в вероотступника, так как немыслимо было ни одному благочестивому мусульманину дать достойный ответ на столь каверзные изъявления человеческой хитрости.
Но так дорого оплаченная и с большим искусством выполненная работа писца только немного успокоила нервы стариков, ибо в другом, в своем прямом назначении она не сыграла никакой роли — за найденышем никто не пришел. И нам, ознакомившимся с первой главой этого повествования, отчасти ясно, почему это случилось. Ну, а самым любопытным мы сообщаем печальную историю. Мариам, мать Насреддина, по пути к возлюбленному тяжело заболела. Нашлись добрые люди, которые выходили ее. В благодарность за свое спасение она оставила им часть своих драгоценностей. Трехмесячный срок проходил, и вернуться к его окончанию уже было невозможно. Молодая мать обратилась к Аллаху и, в очередной раз испросив у него покровительства для своего чада, продолжила путь…
А старики не теряли времени даром. На 91-й день мулла в присутствии свидетелей совершил обряд усыновления. По законам Мухаммеда, изложенным в Коране, имя мальчику давал Шир-Мамед, и тут он показал, на что способен. Ходжу Насреддина он назвал… Ходжой Насреддином, словно его мыслями распоряжался в тот момент сам Аллах. Правда, некоторые историки потом, много позже, утверждали, что будто бы имя себе мальчик выбрал сам. Но этого, конечно, не могло быть, однако оставим сие на совести ученых мужей. Ибо, как говорил один мудрец: «Достойный прославится, хотя бы все вихри объединятся против него!».
Ну, а пока те вихри, которые действительно потом сгустятся над его головой, еще не родились, Насреддин лежал в люльке и поднимал пеленками небольшую бурю. Стоило старухе отлучиться, как в комнате уже через две минуты был такой кавардак, словно в дом проникли грабители и долго что-то безуспешно искали. Войдя в такие моменты в комнату, старуха всплескивала руками и подбегала к люльке, но неизменно видела серьезное, спящее лицо малыша. Несколько раз она пыталась выследить проказника и застать его на месте преступления. Но, к ее удивлению, Ходжа словно чувствовал неладное и не поддавался на провокацию. Свою достопримечательность — зубы — он не пускал в ход лишь в одном, очень важном для себя деле — он никогда не кусал грудь кормившей его женщины. Может быть, этого требовал врожденный инстинкт, диктующий не обижать мать, подарившую ему жизнь и пищу, а поскольку перед глазами Насреддина беспрестанно менялись лица женщин, кормивших его, у мальчика сформировалось свое, достаточно уважительное отношение к этому весьма приятному для него занятию.
Во всех других случаях Ходжа не забывал о своем преимуществе и кусал не только то, что попадало ему в рот, но и то, что его слабые ручонки еще не могли доставить к зубам.
Так, предполагаемую свою годовщину он отметил тем, что перегрыз ножку деревянной кровати, на которой спал Шир-Мамед. Конечно, это получилось не за один раз, и самое главное, никто из взрослых вовремя не заметил столь кропотливо исполненной работы. Хозяин же узнал о ней только тогда, когда как-то под утро услышал треск ломающегося дерева и неожиданно для себя оказался на полу. Шир-Мамед долго соображал, почему могло произойти столь трагическое событие. Наконец, поняв, в чем дело, кряхтя и незло ругаясь, он с трудом поднялся и подошел к люльке. Ему достаточно было только взглянуть на Насреддина, чтобы улыбнуться и тут же простить ему все шалости разом. И кто из нас возьмет на себя смелость утверждать, что это было — слепая родительская любовь или тонкое понимание души будущего возмутителя спокойствия?!
А пока… Пока Ходжа рос, и рос как на дрожжах. Соседи, наведывавшиеся в дом гончара, не упускали возможности отметить это обстоятельство. Однажды во время обеда к Шир-Мамеду зашел Ахмед, живущий рядом. Увидев, как малыш уплетает плов, он заявил:
— Карапуз, ты растешь не по дням, а по часам, словно тесто, из которого пекут эти лепешки.
Мальчик уставил свои круглые любопытные глазенки сначала на дядю Ахмеда, а затем на хлеб и перестал жевать. Потом он проглотил то, что было во рту, и некоторое время сидел неподвижно, что-то соображая. Наконец, муха, севшая прямо на кончик носа, отвлекла его внимание. Отогнав ее, Ходжа продолжил трапезу, оставив после себя, как всегда, безукоризненно чистую миску. Мужчины переглянулись, и, погладив ребенка по голове, Ахмед с хозяином вышли из дома.
— Как же это он сдержался и ничего тебе не ответил?! — сокрушался Шир-Мамед. — Вот бы посмеялись.
