Рустам долго ревел от боли, по все еще красным ушам было видно, что ему досталось крепко. Успокоился он лишь после того, как было решено в отместку сделать набег на бахчу толстяка, находившуюся за юго-восточной окраиной города. Ребята еще некоторое время шныряли по обширному бухарскому базару, наслаждаясь сладостями подешевле. Но настроение было испорчено…
Ахмедка еще раз швыркнул своим сопливым носом и, услышав скрип открывающейся двери, шмыгнул в переулок.
— Ходжа-а, а Ходжа?! Ты, что ли, здесь шепчешься? — послышался голос Шир-Мамеда.
— Я, ата, — отозвался Насреддин, с трудом открывая тяжелую калитку. Он так навалился на нее, что покраснел от натуги. Гончар, подойдя, помог ему. Не ожидавший этого, Ходжа потерял равновесие и, упав, кубарем скатился в глубь двора. Его халат несколько раз мелькнул в воздухе разноцветными полосами и, наконец, накрыл собой своего хозяина. Шир-Мамед охнул и только успел всплеснуть своими худыми руками. К счастью, обошлось все благополучно. В следующее мгновение мальчуган вскочил на ноги, и вид его веселой мордашки успокоил старика. Шир-Мамед нарочито насупился и серьезно проговорил:
— Ходжа, ты чуть не пропустил аср[1]. Я же просил тебя быть дома во время обязательного поклонения Аллаху!
Мальчик виновато посмотрел на родителя, но ответить ничего не успел, так как с минарета ближайшей к ним мечети послышался призыв муэдзина к послеполуденной молитве: «Аллагу акбар, аллагу акбар… (Бог велик)…»
«Слава Аллаху, — подумал Насреддин, — теперь ата не будет меня отчитывать. Сейчас молитва, а потом забудет… Сколько раз уже так было».
И действительно, Шир-Мамед заторопился к коврику, на котором он отпускал поклоны Аллаху, подталкивая вперед Ходжу. А с минарета уже доносилась последняя фраза призыва:
— Ля иляга илл — Аллах (Нет божества, кроме Бога).
Гончар молился, вслух читая стих из 4-й суры:
— …к тому, кто образовал небеса и землю; я истинно верующий, и я не из предающих Богу…
Насреддин сидел на своем коврике и добросовестно повторял слова, произносимые Шир-Мамедом. Старуха мать находилась рядом, но ее шепот заглушало жужжание мух — настолько тихо она говорила с Аллахом.
Тут Ходжа отвлекся, да простит ему это Всевышний, а когда рой его мыслей вернулся к действительности, мальчик увидел, что молитва подошла к концу. Шир-Мамед повернулся в его сторону и громко произнес:
— Салямун аляйкум![2]
— Салямун аляйкум! — как эхо повторил детский голос.
По законам Мухаммеда, Ходжа как ребенок, которому еще не исполнилось 7 лет, мог бы и пропускать молитвы. Но поощрение за это, установленное Шир-Мамедом, привлекало Насреддина, к тому же благочестивому родителю, не оставившему своих планов по поводу духовной стези мальчика, ничего не стоило уговорить сына идти учиться в медресе. А это означало, что уже на следующий год Ходжа переступит порог этого священного учебного заведения. Пока же… Молитва закончена, а в голове мальчика толстяк Абдурахман…
Еще в четыре года Насреддин сотворил свой первый горшок — не зря ведь его ата первый мастер в гончарной слободе! Без определенных мыслей Ходжа вошел в мастерскую и, взяв материал, начал из него что-то лепить. Он, видимо, увлекся, так как только с третьего раза услышал восклицание Шир-Мамеда:
— Ходжа! Что ты делаешь? Зачем переводишь глину? Что за форма?! Разве это сосуд? Это ведь… купец Абдурахман из овощного ряда!
Мысли Насреддина вернулись в голову ее молодого хозяина, и он сам, наконец, увидел свое творение… Сконфуженно улыбнувшись, он отставил фигурку в сторону и подошел к гончарному кругу. Новый сосуд получился быстро и хорошо — отец остался доволен и похвалил мальчика.
— Сынок, — проговорил Шир-Мамед, — есть одна мудрость, которая говорит: «Когда люди занимаются учением для самих себя, учение это полезно для ник; когда же люди делают это для других, чтобы показаться ученым, ученость эта бесполезна».
— Ата, но я же учусь для себя и…
— Знаю, знаю, — перебил его гончар, — но нужно стараться, если ты что-то делаешь, А так, — обмахнул на отставленную фигурку, — это подарок для твоего недруга.
Ходжа хитро улыбнулся:
«А ведь это идея! — воскликнул он про себя. — Завтра же, когда ата уйдет на базар, сделаю Абдурахмана еще раз», — и, забывшись, проговорил вслух. — Ничего, я тебя сделаю еще лучше.
Гончар одобрительно закивал головой:
— Молодец, какой молодец Ходжа!
Услышав незаслуженную похвалу, Насреддин опустил голову, покраснев при этом. Впрочем, то, что на этот раз выходило из-под его маленьких рук, действительно было красиво и заслуживало поощрения.
Но время за работой всегда идет быстро, особенно если она, работа, выполняется с удовольствием, а солнце между тем подходило к закату.
— Ата, я сбегаю к Ахмедке?
— Иди, сынок, ты сегодня очень хорошо помог мне, только возвращайся к вечерней молитве… Да поел бы!
— Ладно, ата! — на бегу крикнул мальчик.
